Лето спекается. Скоро осень, а крыши всё раскалённее, асфальт всё мягче, а солнце всё ближе. И свет такой медовый-медовый, даже во рту сладко и на душе тепло.
У неё сегодня день рождения. В самом конце лета… ничего себе! Родилась скукоженной малюткой в дождь. А сейчас такая красавица и солнце. Наконец долгожданная встреча с любимой. Для нее приготовила котлетки и гороховое пюре, как в детстве. Она уже такая взрослая и… другая, а порция всё та же. Сколько пришлось не видеть дочку? Две недели? Три? А ведь живут в одном городе, да что уж там — через дорогу. И вот котлетки. Ну она же занята да занята. Крутится, как может, чтобы… да черт знает, зачем она крутится. Время сейчас такое: все мечутся каждый в своем ведре с молоком, как тот мышонок.
Увидела дом и аж сердце замерло. Сейчас откроет своим ключом замок, распахнет гладкую дверь, увидит линолеум в черно-белую шашечку, веселенькие обои коридора, зайдет в малюсенькую аккуратненькую кухню, а там шторки такие нежные, наверно окошко открыто и шторки развиваются так, развиваются на легоньком ветру… Поставит пакет м горяченьким и будет ждать ее с работв. Потом встреча... Ой, представить волнительно. Даже дверь захотелось обнять и прислушаться к тишине, оставленной дочкой в пустой квартире.
Но как-то не тихо. И кто-то стучит противно так, монотонно… звук знакомый, но давно не слышала. Ой, как всё задымлено, пожар что ли был и не выветрился еще? Нет, слишком светлый смок. А вон же женщина дымит… какая-то. Что за стол такой, красной материей накрытый? На столе печатная машинка фирмы «Любава», по кнопкам стучат широкие пальцы женщины в черном тренче, на голове красная косынка, в зубах папироса.
— Вам что? — грубо бросила она вопрос в сторону дверного проема. — Ну, ну, быстрее соображаем.
— А где Таня? — спросила мама Тани.
— Что?! — удивилась женщина, — Какая Таня? Вы знаете, сколько их тут ходит. Вы мне еще!
Рукав жесткого тренча заправски двинул механизм печатной машинки и слова посыпались с новой строки.
А надымила-то, надымила! Одна она что ли так? Вот подходит к ней мужчина, вернее, еще один товарищ: брюки в сапоги, из-под фуражки дымок, взял документ, читает.
— Ну что, Зинаида? Покажь, что выходит, — забасил он в сторону красной косынки и выпустил добрую порцию серого табачного воздуха. Потом увидел в дверях неуверенную фигуру. — Это еще кто? Вы кто, товарищ женщина?
— Я мама.
— Не место тут для мам! — он выдернул из зубов папиросу и с чувством бросил ее на линолеум в черно-белую шашечку. Тут же выплавилась ровная, аккуратная дырочка… а вокруг нее десятки таких же — Товарищ, идите отсюда!
— Куда? — растерялась маленькая женщина в дверях.
Тот ничего не ответил, только от души махнул рукой и жадно вцепился глазами в текст. Может, Таня в зале?
На стенах ковры и полки, полки, полки. Огромные полки, человек улечься сможет. Так люди на них и улеглись: постелили засаленные матрацы и лежат: кто ладонью лицо подпирает, кто просто на боку. И все мужчины, смуглые, глаза азиатские. Татары что ли? Или узбеки? В углу мотыги, отбойные молотки, метлы — точно узбеки. Да их тут десятка три на полтора десятка квадратных метров. В середке комнаты четверо выплясывают непонятные па, а вокруг них другие ритмично похлопывают. Нет, Тани и тут не найти.
А кто там на балконе шевелится? Может, она вышла подышать? А то тут воздух спертый. И чего это они так смотрят? Женщин что ли не видели? А глазеют так, как будто и правда не видели. Ох и опасные они, надо Танюше сказать, что так себе ребята, подозрительные.
Открыла балкон. Прямо перед носом пронеслись два огромных лезвия, щелчок — ветка на полу. На женщину уставилось чумазое лицо без какой-либо эмоции. В руках у человека неопределенного возраста и пола сверкали секаторы, весь он был обвешан карманами, из которых торчали ножички, маленькие инструменты, палочки, мотки веревочек и ленточек.
— А вы букет заказывали? — прохрипел то ли тенор, то ли меццо-сопрано.
— Нет, я Таню ищу.
— Ааа, — протянул человек и ничего боле не ответил.
Вокруг цвели замшелые фиалки, георгины, гладиолусы, под ними горделиво растопырили листья бромелии, пальмы, тёщины языки, на полу сияли своими яркими плодами кусты помидоров-черри и болгарского перца.
— Извините, — сказала маленькая женину эмоциональной бездне. Никому ее вежливость не была нужна.
Пришлось возвращаться через армию опасных узких глаз. Кто-то даже присвиснул маленькой женщине. Со страху она выпалила: «Я Таню ищу».
— О, Таню, давай к нам Таню! — раздалось улюлюканье, — Таня такой же красивий?
Переступая через множество подушек, женщина выскочила в коридор, где вновь пришлось встретиться с тяжелым взглядом товарища в красной косынке. Но на этот раз мерный стук клавиш не прервался раскатистым контральто. Пошла на кухню.
Под ногами откуда-то взялся трехколесный велосипед с костлявым мальчишкой у руля. За высоким кухонным столом трое мужчин в грязных майках-алкоголичках и растянутых трико забивали козла. Над ними гирляндами висели наволочки, лифчики, рубашки, юбки, трусы, полотенца, носки. Неподалеку полная женщина в халате и бигуди одной рукой притягивала к себе пустую бельевую веревку, другой насаживала на нее детские шортики, ею же доставала изо рта прищепки и фиксировала конструкцию. У плиты орудовала женщина в хлопчатобумажном платье в купную розу, плечом она зажимала трубку телефона, провод тянулся к подоконнику, где накалялся от солнечного света дисковый аппарат.
— А вы не знаете, где Таня? — крикнула они и голос тут же потонул в какофонии детского рёва, мужского смеха, женского щебетания и пыхтения толстых кастрюль.
Женщина пожала плечами и ради интереса заглянула в ванную. В лицо ударил жар. Сквозь тусклый свет нарисовались черты мужчины одетого в одну лишь банную шапочку.
— Серега, ты? — спросил он, метеля кого-то веником.
— Ааа, хорошо! — прошипел второй, превознемогая боль.
— Дверь закрой — пар выходит! — донесся из глубины еще один распаренный голос.
— Ой, Господи! — испугалась она и захлопнула врата в преисподнюю.
В туалете кто-то слушал хоровые песнопения. Через дверь четко слышно только «Тебе», «Приди» и «Люцифер». Повернула ручку — не заперто. В темноте стояли трое в бесформенных одеждах с капюшонами. Они окружили унитаз, на его крышке сияла пятиконечная звезда, горели несколько свечей, а в центре разлагалось что-то мясное.
Женщина захлопнула дверь, налегла на нее, перекрестилась и отошла подальше к более человечному товарищу.
— Да что вы тут ходите?! — возмутилась она в конец и вскочила со своего стула. — Здесь не время! И не место, чтобы вот так!
— Да, да, извините, — тихо пробормотала женщина и вышла в подъезд многоквартирного дома. В руках она сжимала пакет с горяченьким: понурыми куриными котлетками и окоченевшим гороховым пюре. Посмотрела на неприветливо отвернувшуюся дверь, печально вздохнула до слез, но сдержалась. Сколько пришлось не видеть дочку? Две недели? Три?
С первого этажа поднимался знакомый стук каблуков: тяжелый, уверенный, целеустремленный. Да, это точно Танюшка: брючки смяты, гарнитура в ухе, волосы расчесанные. Вот же — голову поднимает, на маму взглянула.
— Мам! — крикнула молодая женщина, — Ну вот что ты тут делаешь? Я же тебе говорила не ходить сюда!
— Да я же чтобы с днем рождения поздравить, Танюшкин, — оправдывалась женщина, демонстрируя в качестве доказательства пакет с горяченьким, — а у тебя там…
— Что там?! Нормально всё там! Мам, вот не задавай лишних вопросов! — взбесилась Таня, — просто не задавай! Ты же все равно ничего не поймешь! Я кручусь, как могу, чтобы зарабатывать, а ты тут с вопросами!
— Да, да, — соглашалась маленькая женщина, — дочь, а там в зале узбеки…
— Ну? — не утерпела дочь, — узбеки — и? Что? Раз они узбеки, так что ж они не люди? Мам, я тебе еще раз повторяю — не лезь, я сама во всем разберусь.
— Да, да… конечно… а там в туалете мясо…
— А что так переживать? Ну мясо. Что ж ты, мяса не видела? Мам!
— Ой, да, извини, — опустила голову мама, потом опомнилась и выставила вперед пакет, — вот!
— Что там у тебя?
— Куринные котлетки и гороховое пюре.
— Да ты с ума сошла! Какие котлетки? У нас же холодильник общий — сожрут вместе с контейнером!
— Ну тогда прям тут покушай.
Танюша достала из сумки надувной матрац, раскладной столик и термос с травяным чаем. Вместе с мамой они удобно расположились в тамбуре. В сумке Тани нашлись и два раскладных стаканчика, нож-трансформер с вилкой, ложкой и штопором. Они сидели у окошка возле почтовых ящиков. Пили чай, ели одной вилкой вкусные, не такие уж заветренные, котлеты. Солнце теперь отдавало нежно оранжевым, садилось, но настырно разливалось на пол сквозь тени хрущовок и кружева многолетних тополей.
Говорили много, по делу и нет. Главное, что выяснила мать — у дочи всё хорошо, что спит она на работе, а не рядом с узбеками; купается у подруги, а не в компании банщиков с вениками; что за окном настырный оранжевый свет, который радует Танюшкина; что трава уже желтеет, но не от приближающихся холодов, а от искристого зноя. Всё хорошо. Всё хорошо