Сны предупреждали Свету о начале или конце чего-нибудь важного. Важно отметить, что для Светы все, как бы это так сказать, было уже не так уж важно, но тут этот сон. Со слов Светы он был непременно концом и однозначно не началом.
Ряды полок казались бесконечными в обе стороны, коробки разной сущности, разной брендности, всякой всячески, до тошноты ровно, аккуратными линиями были расставлены, разложены, с такой фанатичной точностью, четкостью, с такой нарочитой, отвратительной педантичностью, тщательностью, что в сердце не рождалось ничего сильнее желания разнести там все, как говорится, к буям.
Для Светы это значило конец, так она говорила, понимаешь, это отвратительное чувство, это отвратительное чувство, ты среди этих чертовых полок, дорога бесконечна в обе стороны, говорила она, ужасно, ужасные полки, ужасные хлопья, каши, макароны, чертовы макароны, крупы, говорила она. Я не понимал.
Я не понимал, но я верил, я видел, я чувствовал, я знал, что это конец и однозначно не начало. Света говорила без умолку, я уже и сам был в этом магазине, среди этих чертовых полок, с хвастливо, кричаще, скрупулезно расставленными коробками обыкновенных хлопьев, хлопьев с изюмом, шоколадной крошкой, медом, яблоками, ягодами, бананом. Я видел Свету, Света видела меня насквозь и ряды полок, бесконечные в обе стороны.
Я решил, что в таком случае, в таком нелепом случае, в такой тупой безысходности, надо делать что-то глупое и подыгрывать, до самого конца подыгрывать, бессовестно играть. Света молчала.
Я не глядя потянулся за хлопьями, уставившись на Свету, Света холодно смотрела на меня и хлопья, на хлопья и на меня, а я на неё и только. Коробка упала, Света рассмеялась.
Я проснулся.
Я проснулся, она осталась спать дальше. Только бы будильник не проспала. Такая она...такая она. Такая она у меня.
Дурочка.