«Пока я завариваю чай и готовлю тосты. Он, лёжа на стуле, наблюдает за процессом. Стул большой, но он — ещё больше. И как бы не комплектовался, чё-нить да свешивается. Я забираю чашку, десертную тарелку и движусь на дальний торец стола. Он, подождав чуть, встаёт. Выгибает, в позвоночной растяжке, спинку и прыгает на столешницу с кухонными приборами. Лезет в сторону тостера и, подпихивая льняную салфетку. Которой накрыт агрегат — шерсть, пыль не улучшают вкус жареного хлебушка. Носом, а иногда помогая себе лапкой, проверяет. Не осталось ли чего внутри. Грешна, пару раз лоханулась. И обнаруживала шустро не изъятое — в зубах прохиндея. Булки не жалко. Но им — «коршунам» гибридизации и селекции — зерновое нельзя.
Я смеюсь, поедая сыр и румяный хлебец. Он отваливает недовольно вспять, на облюбованный стул. И завистливо посматривая на трапезу, щурится и зевает. Демонстрируя клыки и обширную пасть. Моя следующая кисть влезет вся!
Мы сосуществуем смежно и параллельно. С моим опытом дрессуры прямоходящих, навыки правильного общения с прочими хищниками. Вырабатываются — кроме редких случаев неконтролируемого героизма! — быстро и точно. И главный принцип — держи вставную челюсть поодаль! Если, не приведи Господь! Он меня взбесит сильнее, чем я его. Чья лапа будет зажёвана — не известно! И на рожон, друг другу, мы не идём. Дарвинизм, однако! Виды, за ради сохранения, вынуждены умнеть!
Примерно так же. Я выстраивала отношения со стаффом. Милая штуковина — рыжая, с белым галстуком — Глэдис Голден Ли. Тоже уродилась не диванной игрушкой. А уж управлять её инстинктами и чудовищной силой на прогулках. Было отдельной песней. Каблуками в землю вроешься, поводок — «корабельный трос», 6 см ширина — в двух ладонях зажмёшь. И матерясь и таки увещевая. Движешься по бульвару. Надеясь, что этот антре окажется удачнее некоторых прошлых. А уж как умна! А памятлива! Кабы, не отходчивый и сердечный характер — гроза района, ё*т! Моя девочка научила меня одной маленькой хитрости. Если мощь зашкаливает — лучше с ней договариваться.
С людьми. Та же фигня! Можно нащупать слабое и вить из этого. Можно даже долго — в меру удачно и прибыльно — кошмарить публику. Набирать очки; бронзоветь, возлюбя себя, родного. Но потом, «слабое» ударит тебя «под хвост». Разрушив иллюзию контроля. И размазав твой скорбный мирок — на атомы…Человек не прощает публикаций своих недочётов и свежевание и без того промятых мест.
Долгие жизни я иду с ними одно/курсово. Как при прочёсывании глухого леса. А жизнь — это и есть глухой лес…
Не подпускаю слишком близко. Тем паче, внутрь. Но и сама на пустые сближения не иду…
И челюсть. Держу в стакане. Как бы, случайно, ближнему. Чё-нить не порвать!..»