Мутно-мыльный свет

Трамвай, катясь плавно и кругло, показывал, точно разрозненные кадры, городские виды, где панельные, брежневских времён многоэтажки, перемежались с нынешними домами повышенной комфортности, а широкие дороги изгибались, пропуская сплошной пёстрый поток машин.
Январский свет был мыльно-мутным, праздники давно отшумели, и обыденная жизнь дарила, как всегда, заурядностью.
-Как же ты не чувствовала пять дней, ма?
-А не пойму, сынок. Вот, если бы вчера программу по радио не услышала, и не поехала бы в травмпункт. Ладно, даст Бог, всё обойдётся.
Седобородый сын в старой заношенной дублёнке, не реагирует на Бога, отворачивается, глядит в окно. Панорамы городские скользят и сквозят, и видно, как на заснеженных площадках дворов, резвится ребятня.
Пять дней назад мама, переходя улицу, была задета машиной.
Ничего страшного казалось, но всё вздыхала:
-Как же со мной такое случилось, не пойму… Всегда перехожу так осторожно…
Нога побаливала, стала пухнуть, и вчера вечером, мама, слушая радио, была подхлёстнута какой-то медицинской передачей… сын не ведал, какой именно.
Она засуетилась, стала собираться в поликлинику; сын посмотрел в интернете травмпункты на их улице, но ни одного не обнаружил.
Он сидел с болеющим малышом, какой, несмотря на отит, оставался резвым, шумным игруном, вечным двигателем.
-Не могу с тобой, ма.
-Да, понятно, сынок. – Мама собиралась быстро: вечер стремительно, как оголтелый мальчишка с горки, катился в густую, фонарную тьму.
-Телефон мобильный возьми.
-Конечно, конечно.
И она ушла, а бездна квартиры огласилась кличем малыша, забравшегося на сооружение из подушек, и плюхнувшегося вниз.
Жена задерживалась в офисе.
Куски времени валились в никуда; мама написала: Очередь, жду.
Потом позвонила, сказала, что рентген показал трещину, что предлагают наложить гипс, не знает, соглашаться ли…
Она вернулась поздно, решила завтра утром ехать.
-Разумеется, стоит наложить, - говорил сын. – Учитывая твой возраст, ма…
Они ехали утром сквозь мыльно-мутный свет финала января; корпуса больницы, пышно и мощно раскиданные по огромной территории: той больницы, в роддоме которой появился малышок, проплыли, точно крепостные сооружения; тянулись всяческие городские подробности…
Вышли – он держал маму под руку – на одной из остановок (тоже: звенья цепи, подумалось почему-то сыну), свернули в ущелье между многоэтажками, в бело-синеющий зимний провал, под снегом которого предательски таился чёрный лёд.
-Осторожно, ма.
-Да, да, сынок.
Поворачивали, переходили улицу, снова поворачивали.
-Там затрапез такой советский, - говорила мама. – Но врач молодой, улыбчивый, показалось: хороший.
-Надеюсь.
Они вошли.
Обширный квадрат помещения, и люди: кто с перебинтованной рукой, кто на костылях: все по двое: выросшие дети с пожилыми мамами и отцами; и вороха бахил прозрачно синеют в огромных пластиковых ёмкостях.
Сын натягивает на массивные свои сапоги…
-Да, тебе не надо, наверно…
-Как? С тобой не идти?
-Нет, что ты. Вот здесь всё, на первом этаже.
-Ладно, надену на всякий случай.
Мама оставляет пальто, шапку, платок на пластиковом кресле, чей ряд белеет, уходя к дверям, за какими изгибом, мерцающим янтарно, видна лестница.
Мама уходит, сын достаёт мобильный, и начинает, приготовившись к долгому ожиданию, читать и стирать письма – в основном от жены, и свои, посланные ей же, в большинстве: о малыше, о его жизни.
-Вот и всё! – слышит сын и видит улыбающуюся, точно помолодевшую маму.
-Как? – он вскакивает удивлённо. – А Гипс?
-Уже наложили. Он тоненький.
-Ты сможешь идти?
-Конечно. Трещина всего лишь.
И они одеваются.
И они совершают обратный путь.
И снова город – его части, фрагменты, не самые красивые, разумеется – качаются в окнах трамвая, неспешно, плавно, едущего, плывущего через мутно-мыльный свет финала января.