Страшно шить. Когда поддеваешь ткань иголкой с той стороны и наклоняешься, чтобы углядеть место, где она должна вылезти наружу, того и гляди — выскочит и ужалит прямо в глаз. Сверкнёт электрической точкой и потонет в отсутствующей черноте зрачка. Вытащишь её прочь, чтобы дальше вести шов, а следом за ней и глаз: вытечет слизью в ладонь, как раздавленное куриное яйцо. Только из яиц можно поджарить глазунью на подсолнечном масле, а глазная слизь пропадёт без следа, оставив на голове неуместную впадину. В новостях передавали, что на фабриках непрерывного шитья стоят корзины со стеклянными глазами, откуда работницы изымают себе запчасти по мере разорения собственного глазного достатка. Они спешат, боясь нарушить стройное течение производства, и оттого ошибаются, выбирая глаза чужого оттенка и становясь от этого разноглазыми. И не бывает так, чтобы к концу смены корзина стояла полна — если не пошли глаза в головы, то вынесены в подолах. Женщины, склонные к рукоделию, изготавливают из глаз нехитрую бижутерию и продают на базаре в воскресный день.
Я долго боялся шить, но когда в жизни от постепенного ветшания и чрезмерной натуги не осталось более ничего, что не таило бы в себе разрывов, пришлось смирить трепет и, как говорят по другому поводу, крепко сесть на иглу. Я надел очки для безопасности и стал сшивать всё, что протыкалось иглой, не умея более остановиться.
Сидя перед телевизором, я штопал подштанники. Диктор объявил с экрана, что в некоторых реках нашей страны обитает червь, называемый конским волосом. И добавил, что прогрызая стопу человека, этот червь влезает во внутренности и прошивает сердце, препятствуя течению жизни. Моё шитьё двигалось в обратную сторону: исходя из самого сердца, оно производило стройное течение в беспорядке, который разрывы наводили снаружи. Игла стала началом моего тела, а нить — его бесконечным продолжением. Стежки и узлы отмеряли такт моей жизни. Я сшил между собой занавески, а нижние их края пришил к поласу. От этого в комнате установился добротный полумрак, напоминающий внутренности только что зашитой дыры. Я научился шить в темноте и пользовался светом только тогда, когда нужно было вдеть нитку в игольное ушко. Для этого у меня была заведена электрическая лампочка, соединённая проводом с розеткой. Однажды лампочка перегорела, и я вышел наружу.
Я стоял на лестничной клети и подшивал шерстяную перчатку, брошенную кем-то за ненадобностью — разрыв промеж пальцев давал простор зимнему воздуху, который прихватывал суставы и не давал кисти приходить в свойственное ей движение. Когда рука немеет, от неё мало пользы. Если руку свело судорогой, её можно кольнуть иглой. Она оживёт и сможет продолжить своё дело.
Зашив перчатку, я начал пришивать её к рукаву пальто. Оставалась пара стежков и можно было делать узел, как распахнулась одна из дверей и на клеть вышла соседская женщина в домашнем халате. Она повернулась ко мне спиной, давая невооружённому взгляду обнаружить продольный разрыв от воротника до самого низа. Рваная рана. Зашить такую непросто — тонкая ткань расходится под натяжением нити. Но я решил попробовать. Я отмотал нить подлиннее, вдел в иголку и подошёл к разрыву. Но стоило мне сделать первый стежок, как на лестницу выбежал человек и попытался прервать работу:
— На одну минуту! Только на одну минуту стоит оставить тебя без присмотра, и кто-то уже шьётся к тебе!
Женщина встрепенулась. Она обернулась к человеку, чтобы дать отпор:
— Я не знала, что кто-то стоит за моей спиной. Он подкрался бесшумно. Как призрак. И если бы ты не испугал меня своим истерическим криком, то рано или поздно я заметила бы его, и это испугало бы меня ещё сильней. Мотивы его поступка мне пока не ясны до конца, но ты не вправе высказывать мне упрёки. Тем более публично. Ты всего лишь мой гражданский муж. Ты не венчался со мной в церкви, и поэтому я вольна в своих отношениях с другими мужчинами.
Гражданский муж в ярости сдёрнул очки, сунул их в нагрудный карман и выразительно замахнулся на меня кулаком.
— Да, ты свободна в отношениях с мужчинами, и я не оспариваю этого, но позволь заметить, что я так же обладаю известной степенью свободы и сейчас намереваюсь воспользоваться ей, чтобы выместить своё негодование на этом случайном субъекте, который только что очень недвусмысленно к тебе пристраивался. Справедливо это или нет — сейчас не важно. Я слишком аффектирован сложившейся ситуацией, чтобы вы двое могли требовать от меня логически выверенного поведения. Я просто воспользуюсь своим правом вести себя естественно, и будь что будет.
— Если бы он захотел овладеть мной прямо здесь, я бы с радостью отдалась, потому что люблю отчаянных и храбрых мужчин. Но это невозможно. Ты можешь осмотреть его. Он полностью одет. Его пальто доходит до колен и застёгнуто на все пуговицы. Думаю, только для видимости. Оно зашито, и чтобы снять его, нужно принести ножницы. Я также подозреваю, что если мы вскроем шов, то обнаружим, что его рубаха пришита к штанам. Не исключено, что и ширинка на штанах тоже зашита.
Не поверив слову своей жены, муж стал осматривать меня.
— Да, ты права. Пальто зашито. Нить очень крепкая, шов верный. Носки пришиты к штанинам. Всё шито-крыто.
Гражданский муж немного успокоился.
— Но зачем он пристраивался к тебе?
— Разве ты не видишь? Он пытается зашить халат, который ты разорвал.
От этих слов гражданский муж несколько сконфузился.
— Так значит вы знакомы?
— Ты совсем зашился со своей работой и не видишь никого вокруг. Это наш сосед. Он шизофреник. Он постоянно ошивается у швейной фабрики, клянчит катушки у портних. Однажды я оставила сумочку в коридоре, и он зашил её. Я не могла достать сигареты.
Муж сконфузился ещё больше.
— Ты не должна говорить так. Мы не профессиональные медики. Психология — всего лишь наше невинное увлечение. Как сказали бы по ту сторону океана — хобби. Я говорю об океане метафорически. О мыслящем океане, в некотором роде. Нужно всегда помнить об этом. Мы не имеем права ставить диагноз касательно такой тонкой вещи как психическое здоровье. Если человек любит вышивать, мы должны просто принять это.
Он обернулся ко мне, чтобы смягчить положение:
— Мне постоянно холодно. Я обращался к врачу. Он направил меня на анализы. Я принёс ему результаты, но он просто подшил их к моей карточке. Я не знаю, что со мной. Наверное, возрастное. Надеюсь, что так. Я выписываю журнал «Здоровье». На всякий случай. Вдруг учёные что-то откроют. Мы храним все выпуски. Вы можете зайти как-нибудь и посмотреть мои подшивки. Мы расставили электрические нагреватели и заткнули ватой оконные щели. Вы видите, как я одет. На мне фланелевая рубаха и шерстяной жилет, а поверх накинут пиджак из замши. Я пью чай с шиповником и малиной каждые два часа и всё равно зябну. А ей жарко. Её распирает какой-то внутренний жар, как будто в неё вселился Кришна. Под покровом халата она существует в совершеннейшей наготе. Она выбегает сюда, потому что здесь прохладно. Но её может просквозить. Вы знаете коварство наших сквозняков. Они искушают прохладой, но они губительны для живых организмов. Я не хочу, чтобы она заболела. Я пытался остановить её и схватил за ворот, но она не послушала. Вы сами видите, что получилось. Халат уже обветшал и поэтому легко порвался. Проклятый ширпотреб! Лучше бы я схватил её за волосы. В таком микроклимате волосы быстро отрастают. А ведь ей чрезвычайно идёт шиньон. Видели бы вы только, молодой человек! Но всё что ни делается, всё к лучшему. Не правда ли? Теперь холодный воздух проникнет в разрыв на её спине и охладит её пыл. Пока она раздражена и в ответ на каждое справедливое замечание шипит, как змея, железы которой переполнены ядом, но ещё немного, и она заговорит с нами, как человек, исполненный здравомыслия.
Пока гражданский муж входил в подробности своей семейной жизни, я наскоро залатал разрыв на спине его жены. Она поправила на себе халат и рассмеялась мужу в лицо:
— Твоя теория шита белыми нитками! Впрочем, истинное положение вещей здесь никому не интересно, поэтому пусть это останется между нами.
Муж поморщился и отвернулся в досаде:
— Здесь прохладно. Я вынужден покинуть вас. Мне необходимо посмотреть новости. У меня плохое предчувствие. Шииты вступили в откровенную конфронтацию с оккупационным правительством. Штаты готовятся нанести ракетный удар. Я должен следить за картой перемещения военных группировок. Это требует высокой концентрации внимания. К тому же, — гражданский муж надел очки и посмотрел на своё запястье, где на кожаном ремешке были укреплены небольшие позолоченные часы, — мне давно уже пора пить чай с малиной.
— Сначала принеси мои сигареты. Я буду их курить.
Стоило мужу отлучиться, как жена его склонилась ко мне и начала нашёптывать, теребя рукав моего пальто:
— Нам нужен человек, который будет сшивать дела в управлении. Предыдущего агента поймали на воровстве сургуча. Ты получишь лекарство от шизофрении. Оно существует. Его добывают из мозжечка шиншиллы и в микроскопических капсулах перевозят в кишечнике шимпанзе через океан. Ты уже знаешь, о каком океане идёт речь. Ты думаешь, что мы не можем поставить тебе диагноз. Мой гражданский муж внушил тебе эту идею, но это не так. Когда ты зашил мою сумочку, я срезала узел, взяла его пинцетом, поместила в пробирку и отнесла в лабораторию. На нём сохранились следы твоей слюны. Ты послюнявил кончик нити перед тем, как вдеть её в ушко иглы. Этого вполне достаточно. Я уже видела справку с официальным заключением врача.
Послышались шаркающие шаги. Жена тут же смолкла. Гражданский муж вернулся. Он извлёк из пачки одну сигарету и, пользуясь ей как указательной палочкой, сделал неожиданное пояснение в направлении лица своей супруги:
— Обратите внимание на её глаза. Один голубой, как небо, под которым мы умираем. Другой коричневый, подобно земле, рождающей нас. Оба глаза сделаны из китайского фарфора и итальянской смальты, а сверху покрыты богемским стеклом. Это настоящее произведение искусства. Оба вынесены со швейной фабрики через чёрный ход. Это сделала одна портниха, которая зашила глаза в подкладку своей телогрейки. Тогда ей повезло, она прошмыгнула мимо вахтёра, но недавно она попалась с поличным. Теперь на неё шьют дело. Будет суд. Процесс будет предан широкой огласке. Я приведу свою жену. Надеюсь, это поможет разжалобить прокурора и смягчить приговор. Умягчение злых сердец, знаете ли. Теперь обратите внимание на её широкие скулы. Её предки были монголами. Иногда я называю её внучкой Чингиз-хана. Но эта наша маленькая тайна. Наш семейный шифр, если вы понимаете о чём я. Её высокий и чуть выпуклый лоб говорит о развитии умственных способностей. Это позволяет ей составлять точные суждения о происходящем, не умея предварительно увидеть все детали своими собственными глазами. Однако одну деталь она упустила. Или сделала вид, что упустила. Она кокетка! Весь вечер вы, молодой человек, молчите. Молчите так, будто набрали дистиллированной воды в ротовую полость. Или вы сами находитесь в окружении воды и дышите жабрами, не имея слов в своём рыбьем языке. Могла ли моя супруга своими очаровательными фарфоровыми глазками увидеть, что вы зашили себе рот? Могла ли она догадаться об этом, пользуясь другими органами чувств, например, рассудком?
Выдержав паузу и насладившись вызванным эффектом, муж добавил:
— Теперь, молодёжь, я оставляю вас. Я вижу, что вы нашли друг друга. Вам есть о чём поразмышлять и есть о чём пошушукаться tête-à-tête или, простите за некое подобие каламбура, с глазу на глаз. Мне же пора. Кинескоп уже согрелся. A Dieu vos comant!
Сказав это, гражданский муж чиркнул спичкой, прикурил своей жене сигарету и ретировался. Прислушавшись, жена выпустила дым и снова зашептала:
— Ему осталось недолго. Я подсадила ему на пятку конского волоса. Это червь, который прогрызает кожу и сквозь мышечные ткани проникает в сердце. Долгое время считалась, что смертоносность конского волоса — это народная выдумка, призванная отпугнуть детей от глубоких водоёмов. Но военные генетики сделали сказку былью, и теперь этот ужасный червь поставлен на службу государству. Мой муж должен был умереть ещё третьего дня, но этого не случилось. Врач из управления сказал, что червь иногда охватывает сердце снаружи и медленно сжимает его, жирея от внутренних соков, которые он сосёт. Поэтому ему постоянно холодно. Он обескровлен и еле держится на ногах. Но времени больше нет. Твоё место будет занято, если мы будем мешкать. Это хорошая должность, и её держат вакантной только по моей просьбе. Но моё влияние имеет свои пределы. Мы должны бежать немедленно. Он не сможет угнаться за нами. Он слишком слаб теперь, чтобы быстро передвигать ногами. Итак, слушай меня внимательно.
— Не слушай её!
Жена вскрикнула и в ужасе отпрянула всем телом назад, врезавшись спиной в стену. Я оглянулся и увидел мужа, стоявшего прямо за мной. Кровь вытекала из его рта и крупными каплями падала на кашемировый жилет. Не пожелав пощадить больного, жена накинулась на него с упрёком:
— Ты подслушивал нас?
— Я стоял за плечом нашего очаровательного юноши и представлял, будто всё, что ты шепчешь ему, ты сообщаешь лично мне. Эта минута наслаждения стоила нескольких лет нашей совместной жизни. О, как бы я хотел, чтобы ты так же откровенно поговорила со мной!
Он повернулся ко мне и прохрипел, пузыря губами кровавую пену:
— Я бы послушал ещё. Сладок шёпот женщины, когда она исполнена убийственной решимости. Но смерть некстати потребовала меня к себе. Ты же, друг мой, тоже не лыком шит. Ты жалкий карьерист. Только не обижайся! Я говорю это в самом лучшем смысле. Это значит, что ты сгодишься. Бюрократическая машина, собранная из жалких карьеристов, непобедима. Я поздравляю тебя, ты прошёл собеседование. Позволь пожать твою руку.
Он поднял руку навстречу мне, но она опала, отяжелённая смертным недугом. Он сделал над собой усилие и продолжил — и это были его последние слова:
— Завтра утром приходи на вахту спецуправления и, не говоря ни слова, положи перед ними кусок хозяйственного мыла. Это пароль. В обмен ты получишь шило. Это будет твой рабочий инструмент. Ты будешь подшивать им кляузы и секретные донесения, оберегая их грязное содержание своим благородным молчанием. А теперь ступай к себе, оставь нас. Последние минуты своей жизни я хочу провести наедине со своей женой.
Жена, всё ещё оглушённая провалом нашего заговора, смиренно приняла в объятия своего мертвеца. Я ушёл, не попрощавшись — кончина мужа сулила ей многие хлопоты, ей было не до этикета. Вернувшись к себе в комнату, я достал укладку и разложил перед собой иголки и катушки с нитками. Их вид успокаивал. Эта должность была нужна мне. Я устал унижаться, клянча трухлявые нитки у полупьяных портних со швейной фабрики. Мне нужен был верный заработок. Я уже не мальчик. В моих планах было освоить мулине и лоскутное шитьё, изучить новые швы. Хотелось попробовать костяную иглу и шитьё сухожилиями. Предстояла большая работа.
Санкт-Петербург, август 2019 г.
Об авторе
Начинает свой творческий путь в Архангельске, где пишет тексты и музыку, выступает с группой сподвижников на андеграундной сцене. Неистовые, почти истерические выступления привлекают к себе особое внимание — на группу пишут донос и вызывают на допросы в прокуратуру, двоих участников запирают в психиатрическую больницу, выступления запрещают. Укрывшись от мира, Николай читает классическую и религиозную литературу, проводит культурологические исследования, изучает инженерное дело и шахматы, начинает создавать роман «Белый цветок». В какой-то момент он понимает, что его духовный опыт не может быть достоверно переведён на страницы книги без специальной теоретической и аскетической подготовки. Притворившись поэтом, он бежит в Петербург, где немедленно поступает на философский факультет. Оказавшись в новой благотворной среде, активно выступает на конференциях, под разными псевдонимами публикует статьи о феноменологии, языке и искусстве, продолжает совершенствовать мастерство художественного слова.
Читайте также
Псевдонимы | Николай Старообрядцев
«Белый цветок» Николая Старообрядцева (роман, часть I)
«Печаль пустоты и пафос бесконечности» – Анна Гутиева о «Белом цветке» Николая Старообрядцева