Знаешь, я все время во что-то играю. Это сильнее меня – втиснуться в какой-нибудь образ, разносить его под себя, и прожить в нем хоть один акт, хоть пару сцен. А что тут удивляться, я же Пьеро.
Помню, в детском саду играли в войнушку, и меня убили. Девочки должны были спасать, лечить, в этом и был весь прикол. Великий Отечественный парадокс – никто не хотел побеждать врага, все хотели пасть на поле боя, но не насмерть, а получить самое тяжелое, самое опасное ранение, желательно в ногу, и всю оставшуюся жизнь мыкаться по госпиталям в окружении медсестричек, нежно обнимающих тебя за талию.
Так вот, вражеская пуля сразила меня наповал. А было наступление, тылы отставали, да и часть наша была не доукомплектована – самое тяжелое время – 42-й год. В общем лежал я на детской горке, лежал, а про меня никто так и не вспомнил. Другие пацаны, поумнее, со стонами отползали в гущу событий, а я лежал, устремив глаза в небо и провожал облака. Они плыли так тихо, спокойно, едва покачиваясь, как траурная процессия с гробом героя Советского Союза, и только почетный караул погрохатывал сапогами из за самого горизонта. Я всматривался в скорбные лица, провожающие героя в последний путь. Сколько в них было горя, печали, бесконечного чувства утраты. Ведь он не мог погибнуть глупо, от шальной пули, нет, только в борьбе с превосходящими силами противника, жертвуя жизнью ради боевых товарищей. Заиграли дудочки, такую тягучую и берущую за душу мелодию, тему, одновременно возносящую на высоту птичьего полета и глубокой скорбью пронзающую небо сверху вниз.
Извини за дудочки, я просто не силен в музыке. Не хотел тебя рассмешить и разрушить атмосферу прощания, перепутав кларнет и виолончель.
В общем, лежал я, а следом несли десять бархатных подушек с наградами. И вот, наконец, все остановились, караул вскинул ружья, генерал – весь при параде, прокашлялся, и начал торжественную речь: « Саша! Ты что тут разлегся! Простудиться захотел?»
Я засуетился, засмущался, попытался что-то придумать – «Валентина Ивановна, да я… да тут…», и вдруг понял, глупее, чем валяться на горке и, раскинув в руки, смотреть в небо, ничего и быть не может. Вскочил, позорно попятился к крыльцу, у двери обернулся, поднял глаза, а там плыл незахороненный герой, весь в белом, и покачивал головой, словно говоря с укоризной: «Эх, Саша, Саша. Что же ты, брат, наделал? Пустил мою душу в вечное странствие.»
Письмавникуда #1 - Осталась ли в письмах душа?
Письмавникуда #3 - Не оглядываться