-Ма, а ты как-нибудь помнишь отца?
Дед был пограничным офицер, и погиб – пропал без вести в первые дни войны.
Мама родилась в тридцать седьмом, и засело воспоминанье в голове: бабушка рассказывала: Он приносил и приносил коробки пирожных. Лялька выбирала. Я говорила, куда столько, а он смеялся – Уж очень хорошо она выбирает: пальчиком тычет: этя, этя… Я и покупаю…
-Нет, сынок, как я могу помнить? Нет, конечно.
-Ну, обрывки какие-то, может. Я вот вспоминаю, как бабушка рассказывала, что пирожные без конца покупал, ты выбирала, а он…
-Нет, сынок. Это мама мне потом рассказывала.
Представил: девочка в синеньком платьице (или розовом?), с бантами на руках у офицера водит пальчиком по стеклу витрины, указывая на жёлтые кремовые узоры, или на бисквит, обсыпанный сахарной пудрой.
-Я всё пытаюсь ухватить своё воспоминание об отце – первое. Кажется вот – на старой квартире играем с ним, и он смеётся, и я пробегаю между его ног.
Он наливает себе рюмку водки.
Суббота.
Белый, кипенный, еловый, пушистый снег идёт, штрихуя пространство; пельмени кипят, обещая сытную закуску, и окна кухни покрываются белым, прозрачным налётом, запотевают… Мама режет сыну салат, вдруг останавливается, в одной руке помидор, в другой – нож.
-Я вот помню, когда в эвакуацию уезжали, как дед заколачивал двери нашего дома в Калуге. Это чётко помню. И потом в эвакуации – няньку, простую, душевную…
Она дорезает спелые тела овощей.
-Мне про отца интересно, - говорит сын.
Он подходит к окну, глядит на белеющее поле двора, где многочисленные тополя уже становятся филигранными, думает об отце, умершим так рано – чуть за пятьдесят.
Ему самому пятьдесят скоро – сыну, потянувшему на себя одеяло краткого повествования – из общего марево жизни, где дело всеобщности неотчётливо, как мираж, а предметы, куда конкретнее наших мыслей.
-Нет, сынок, отца совершенно не помню. – Слышит он за спиной мамин голос.
Он оборачивается, садится к столу, и вновь наливает себе рюмку.
-Жалко, - говорит он, улыбаясь достаточно жалко. – Жалко.