50 копеек

Ветвилась дорога между дач; ветвилась, отслаивались от неё проулки, в которых гавкали собаки, и веточки мельбы и мальвы, вылезавшие из-за серых штакетин, сообщались с райским мировосприятием лета, данного июлем во всем изобилии.
Молодой человек и старый, какого он называл в шутку (хотя отчасти и всерьёз) «папы» шли от дачи двоюродного брата молодого, шли ясным днём докупить водки, ибо, как вы знаете, без водки не строится русский разговор, а субстрат закончился.
Они шли, и щебёнка шелестела у них под ногами, звуком напоминая перелист книжных страниц.
-Так вот, Валентин, - говорил молодой, - я не утверждаю, что вселенная Гуттенберга, сыгравшая такую сверх-роль, уходит, но, увы, поколение читателей исчезло, или ушло, и…
Тут он разводил руками.
Валентин, втягивая носом, говоря тихо, и тая в той тишине некие успокоительные интонации, почему молодой, с бесконечными расчёсами на душе, и тяготел к нему, отвечал:
-Я всегда, Саша, утверждал, что важна – кочка зрения. А проще говоря – точка отсчёта. Что мы возьмём за единицу читательского качества?
Они миновали широкие, крашеные красной краской, потускневшей от возраста ворота, свернули, и пошли вдоль таких же красноворотных, белокирпичных гаражей, по тропке, практически застланной хозяйством мятлика, подорожника, татарника, лопухов. Вся эта растительная гущь создавала великолепный ансамбль, если и цеплявшийся за ноги – то без злого умысла.
-Это, Валентин, - отвечал молодой, - когда читают многие, не сочиняющие ничего. И – мало, что читают, - чувствуют тексты, так, будто они литераторы. А то ведь нынешние литераторы не чувствуют ничего, кроме выгоды. А читатель сейчас – он же и писатель.
Водонапорная башня возникла по правую руку, и Сашка вспомнил, как в детстве махровом (чудесно-астровом-гладиолусовым) бегали они сюда, лазали в пролом штакетин, набирали вёдра воды из колонок, и вода хлестала по обородатевшему, обомшелому стоку, и в вёдрах играла синевою, и было хоть и тяжело их тащить, но – многорадостно.
-Да, Саша, - и тот же спокойный голос, умиротворяющий голос старого человека тёк в душу, мазью, или бальзамом ложась на её расчёсы, - я всегда говорил, что писатель, или поэт, может появиться только при наличии читателя.
Дальше нужно было свернуть.
Они обходили старое, советской формации общежитие, с героической мозаикой на одной из стен, и молодой спросил:
-Валь, а при тебе… ну как лучше? А? в твоей зрелости, тут всё также было?
-Да, Александр Львович, - старый любил иногда подчёркнуто вежливый разговор, и молодой, попадая в эту волну, всегда поддерживал, - общежитие это очень старое, и тут, на Правобережье (Ока сверкала внизу, переливаясь церковной парчою), всегда оно было.
-Далеко тащиться до училища, а?
-Не очень, Сань. Это же Калуга.
Они обогнули общежитие, они перешли маленький, пыльный большак, пропустив поселковый – дребезжащий, разбитый автобус (а внутри – гроздья дачников с корзинками, заполненными цветами, с сумками, из которых торчат глупо-толстые огурцы и глянцевые баклажаны), они подошли к вагончику, в котором торговали спиртными напитками – не считая разной съестной мелочи.
Они, уже не говоря, зашли внутрь, и увидели, как ражий, мускулисто-крепко-примитивный парень, склонившись к окошку, берёт бутылку водки и баклагу пива; они обозрели весь ассортимент, и выяснили, что на самую дешёвую бутылку водки у них не хватает 50 копеек.
-Щас, Саш, я…
Валентин наклонился к пластмассовому вырезу окошка, и начал говорить доверительно:
-Вы нам поверите 50 копеек? Мы тут в гостях, занесём чуть позже. Нет? Ну что ж…
Он сожалеюще посмотрел на молодого, протянул ему суммарные деньги, которых не хватало, нет-нет…
-Ладно, Валь, - сказал молодой, - пойдём к Лёшке на дачу, возьмём, чего не хватает, ещё прогуляемся. Что – плохо что ль?
Лёшка – двоюродный брат молодого, ждал их, конечно.
Они вышли опять на песчаную дорожку, двинулись, и молодой сказал:
-А вот, Валь, что порукою, что наша воля…
Сзади раздался резкий крик:
-Мужики!
Оба обернулись.
Мускулистый кобёл, явно из местных, ибо помимо дачных участков, тут были и различные стационарные дома, бежал к ним.
Оба замерли.
Он протягивал руку, в ней тускло отливала монетка.
-Держите, мужики, пятьдесят копеек.
-Спасибо, - сказал Саша, чувствуя горячую волну.
Валентин достал все деньги, и Сашка быстро, по-спартански (хотя, кто их знает, как пили они – но – поговорим с Валентином), сбегал, взял поллитра.
Они идут вновь по дороге, чей разбитый по краям асфальт редко видит машины, они идут по центру, не боясь быть сбитыми – и центр этот сияет масляно, они идут, куря, и Сашка размахивает добытой (будто золото гвинейское!) бутылкой, они говорят о специфике русского существования, и Валентин, цитируя хрестоматийного Тютчева, добавляет:
-Всё же, Александр Львович, тут нужны коррективы.
Июльское солнце разворачивается невиданным цветком, испуская на мир калужского Правобережья, столько разнообразного света, что радуга в сравнении с ним будет казаться тяжёлым, мрачным Гобсеком.