«Самое отвратное в ней был — голос. Ровный, бесцветный, с мелкими модуляциями — вверх, вниз, вверх, вниз… Она качала его в едва заметном интервале, подвывая и выворачивая. Хотя думала, что барражирует две октавы — и эффект. Ради которого и задумывался этот пас оказывался не то, что минимальным. А — в минус. Нельзя, ей Богу, нельзя думать обмануть любого. Если то, что ты делаешь для обольщения — так примитивно и бездарно. Из-за этого, слепого на цель голоса, слушать текст не имело смысла. Вообще! Она щебетала что-то, гуляла крупными, навыкате, глазами вокруг да около. Вертела в пальцах крашеный локон. Трогала, увлажнённые дорогой помадой, губы салфеткой, приглашая опробовать. На вкус. И безнадёжно проигрывала. Сет за сетом. Он уже собрался подняться, откланяться и уйти. Действо не впечатлило, ни на момент. Когда она выговорила главное. Зачем, собственно, и пригласила на ужин.
«Если ты уйдёшь. Всё кончится. Я знаю. Но и для тебя всё кончится. Не думаешь же ты, что можно вот так взять. И поломать мои планы. Без спросу. И без ответа», — он услышал угрозу. И удивился — могла ли эта серая лабораторная мышь на что-то решиться. Если спустила в унитаз пол жизни. И ещё чуть-чуть. Да и на что хватит её мозгов?! Вон! Одни ужимки и лавирования интонацией чего стоят! Смех! Не знай он её так хорошо, решил бы — умом тронулась. Вертеть комедь перед ним. Пытаясь показать в себе то, чего нет. Не было. И быть не в силах?!. Но вот эти заявы, про месть. Были как раз новостью. Он махнул рукой официанту. Заказал ещё вина, десерт и букет цветов. Даме.
Она ухмыльнулась. «Быстро же! Сработало. Обделался на глазах!» — читалось на лице. Поставила локти на стол, отвернулась в зал. Кому-то начала делать глазки, манерничать. Он глядел сбоку, на перформанс. И поражался таланту мимикрии в человеке, два плюс два сложить не умеющем. «Хитрость, которая пошла в дешёвое актёрство. Нет, даже не так! Обезьяна, что пытается воспроизвести теорию Дарвина. В отдельно взятом отрезке времени и точке пространства. Какая пошлятина!»
Разлил по бокалам «Кьянти». Прикусил куском сыра глоток. И срезал на взлёте: «Не знаю. Чем ты хочешь поразить. Меня. Коллектив. И мировую общественность… Признаюсь — никогда не задумывался над этим. Ты. Поводов не давала. Усомниться в стервозности, мелочности и непроходимой тупости…
И с чего это вдруг вообще пришло в твою голову. Что меня можно взять с потрохами? Тебе? Мною и акулы покруче давятся. И стороной оплывают…»
Он закурил и не спеша продолжил: «Когда ты появилась первый раз. Девочка-студентка. У тебя на лбу и в промежности было написано. Местечковая шлюшка. Цены — грошовой, данных — нулевых. За кучу лет ты умудрилась. Не прирасти ничем! Ни умом/«палатой», ни профессионализмом, ни статями, ни вкусом. Про характер умолкаю. Как была с*ка, так и до старости ею произрастаешь. И не будь я мягок, давно бы вышиб. На вольные хлеба. Так нет же! Вместо благодарности, угрозы! О чём? О том, что хуже черни ты, наглой и слова не держащей? О твоих аппетитах, заморочках и пристрастиях? О стыдном и позорном, которое пока я один и знал? И молчал, заметь. Так кто же должен кого напугать?..»
Она всё ещё ухмылялась. Вытягивая вино со дна. И кисть тянулась к куску тирольского пирога. И грудь вздымалась волнующе и привлекательно. И даже бисеринки пота — вдруг, не с того! — выпавшие на виски и переносицу. Её ещё не уродовали. Но ужас, заполыхавший в глазах, обвалил долго репетируемую мизансцену. Она подавилась спиртным. Некрасиво закашлялась. До слёз. И угомонив наконец хрипы, положила широкие ладони на скатерть.
«Давай так!» — вставил в паузу он, — «ты сейчас расплачиваешься и едешь домой. Я беру такси и заскакиваю в офис. Пишу заяву об увольнении, задним числом. И можешь больше не приходить, на службу. Документы твои доставит посыльный. У меня нет к тебе претензий. Умерла, так умерла! Но и терпеть твои выкрутасы больше не намерен. Не надо, девочка, делать из взрослого дяди. Дурака. Он и сам это отлично умеет!»
Встал. И, не оборачиваясь, скоро пошёл из зала. «Game over. Game. Over…» — бубнил он под нос. Она не слышала. Рыдала посреди весёлой ресторации, уронив грубо рубленное лицо. На трудовые ладони…»