У них с Ольгой совместная жизнь рушилась постепенно, почти незаметно. Поначалу были счастливы тем, что вместе, в своей квартире.
Оба были студентами; Ольге финансово помогали родители, Андрей подрабатывал у Ольгиного же отца дяди Лёни. Все было неплохо, относительно надежно в то смутное время. И вскоре Андрей как-то расслабился, разленился. Купив военный билет с печатью «годен к нестроевой службе в военное время», взял академ в институте после третьего курса.
Все свободное время, которого было навалом, лежал на диване, смотрел телевизор или видак, слушал музыку, читал... А Ольга, наоборот, становилась всё деятельней.
Сначала деятельность выражалась в разговорах — со своими новыми подругами, сменившими одноклассниц, обсуждали, чего нет в магазинах Кызыла из одежды, косметики, обуви, как у них тут все отстало по сравнению с Новосибирском, Красноярском, Абаканом, даже Минусинском...
Эти сетования стали перерастать в планы открыть такой-то модный магазин, сякой-то салон красоты, лавочку сладостей, установить аппараты воздушной кукурузы. Андрей посмеивался над их трескотней на кухне или в одной из очень немногих тогда в Кызыле кафешек. Но вот Ольга отправилась с подругами в Новосибирск, и они привезли несколько сумок косметики и бижутерии, очень похожей на ювелирку.
Девушки арендовали нишу в магазине «Юность», организовали там магазинчик «У Светланы» по имени их верховодчицы. Почти сразу — еще один магазинчик с тем же названием в Доме быта.
Андрей не забеспокоился, напротив, был рад, что жена увлеклась делом, причем без отрыва от учебы. Сама она не торговала, и это Андрею нравилось тоже — жена в руководителях. Отец и мать Ольги относились к ее делу нормально, со сдержанным одобрением... Тем более что бизнес в их семье не считался чем-то постыдным: отец после разрешения приватизировать государственную собственность стал владельцем бокса для нескольких автомобилей, станции техобслуживания, еще чего-то. Мать открыла первый в городе солярий с двумя камерами. Горизонтальной и вертикальной.
Как-то незаметно Андрей стал превращаться в домашнего мужчинку. Даже сам себя иногда в шутку так называл — «я домашний мужчинка». Держал квартиру в чистоте, научился готовить разные интересные блюда, все больше времени проводил перед теликом, с пивком...
Снаружи, за дверью, было не то чтобы очень опасно — волна межнациональных напрягов и пацанских разборок пошла на спад, — а неуютно... Нет, не то... Уютно и раньше особенно не было, но какая-то сила выталкивала его туда, на улицу, заставляла непонятно что искать, узнавать, открывать. А теперь эта сила исчезла. Открытия, как ему казалось, кончились.
Еще недавно все бурлило в их маленьком Кызыле. Не только разнообразная грязь поднялась, агрессивная и опасная, но и ценное, важное. Вдруг оказалось, например, что здесь множество интересных музыкантов. И традиционных (хотя в советское время их выступления на родине были редкостью), и рокеров, и тех, кто синтезировал традиционность и рок. Одна из групп так и называлась — «Биосинтез».
Часто проходили музыкальные фестивали, театральные премьеры, выставки художников. Появились в изобилии шаманы, которых еще недавно невозможно было найти днем с огнем... Накануне приезда в Кызыл осенью девяносто второго далайламы многие тувинцы вдруг заявили о себе как о ламаистах, и далай-ламу встречали сотни монахов в оранжевых и бордовых одеяниях и со свежевыбритыми головами. Андрей оказался среди собравшихся на центральной площади. С одной стороны она заканчивалась Домом правительства, с другой, противоположной, — Музыкально-драматическим театром на высоком фундаменте. Там, возле входа в театр, усадив в огромное красивое кресло, и чествовали воплощение кого-то божественного — Андрей так и не разобрался, кого именно, — главу всех ламаистов.
Глядя, с каким небывалым почтением и благоговением, поистине как к божеству, подходят к далай-ламе и люди в пиджаках и галстуках, и монахи, и старики со своими жиденькими бородами, и мастера национальной борьбы хуреш в своих трусиках, сапожках и шелковых жилетках, как смотрят на далай-ламу простые тувинцы на площади, слушают его проповедь, Андрей решил, что вот теперь народ обрел своего наставника, нашел цель и отныне все будет хорошо и правильно.
Но далай-лама уехал, праздник закончился, продолжились тяжелые будни. Бедность, отсутствие работы у одних и работа почти без зарплаты или с многомесячной ее задержкой у других. Духовное озарение утонуло в болоте реальности... Искусство тоже сходило на нет.
© Роман Сенчин «Дождь в Париже»