На днях позвонили. Умерла моя первая школьная учительница. До последнего на ногах, за три недели до смерти сделала операцию на глазах, восстанавливалась потихоньку, и вот: щёлк! и всё… Было ей 85, но её прыти и скорости завидовал не только я, но и помоложе граждане. Я стал обзванивать «своих». Четыре номера в телефонной книге. Четыре номера, Карл!! И два аккаунта в ВКонтакте. Больше оказалось некому. Надеюсь, что и у тех, кому я позвонил, тоже есть свои четыре номера и они отличаются от моих. Три номера живут в областном центре. Сто километров, над каждым из них по паре эффективных менеджеров, куча своих проблем с детьми и родителями, и вырваться посредине недели.. Впрочем, у вас почти так же, вы понимаете. Но рассказать я хочу только об одном звонке.
Ему я позвонил первым. Во-первых, потому что он – Гоша и в телефонной книге записан раньше остальных. Во-вторых, та самая наша первая учительница, избавившись от нашего авантюризма, посадила нас на камчатку (средний ряд, пятая парта), и там мы восемь лет лицезрели друг друга и внимали умным мыслям. Восемь лет. Менялись классные руководители, менялись классы, одно оставалось: средний ряд, пятая парта, я на первом варианте, Гоша на втором. Мы прикалывались друг над другом, бывало не разговаривали, и иногда даже дрались, но всё оставалось как было: на лабораторных и практических он цеплял, взвешивал, тянул и разливал, а я волок все расчёты до шестого знака после запятой. К слову сказать, владение калькулятором тогда приравнивалось к владению космическим кораблём, так что последние листы моих тетрадок больше всего напоминали шифровки Максима Исаева после бомбёжки Берлина в апреле 1945-го.
После школы нас раскидало. Это нормально. У всех так. Иногда мы встречались (до эры мобильных), потом созванивались. За это время я видел его трезвым два раза. В тот день, когда я позвонил ему, чтобы сказать о смерти учительницы, он минуты три пытался понять, кто же с ним разговаривает. Когда дошло, пять раз спросил, «Что делать?» и четыре раза я ему объяснил, что, где и во сколько.
Два следующих дня он перезванивал утром, в обед и вечером. Спрашивал одно и то же. Я (дурацкая привычка разговаривать с пьяными, как с трезвыми – никак от неё не избавлюсь) терпеливо каждый раз объяснял, как испорченная пластинка то же, что и накануне. В день похорон (вынос был назначен на 13:00) Гоша перезвонил мне в 10 утра. «Ну чё, я тут, куда идти?» Я снова разъяснил, что и где.
13:00. Гроб с телом вынесли и поставили перед катафалком. Сказали слово друзья. Сказали слово коллеги (и поверьте, было о чём). Кто-то шепнул на ухо кому-то «Если б все были такие, коммунизм давно бы наступил..» и я согласился с этим. Гроб занесли в катафалк и тут появился он – Гоша! Так и тянет сказать «Великолепный».
Он, покачиваясь, вынырнул откуда-то из придорожных кустов с криком «Что ни делается, всё к лучшему!», поручкался с теми, кто попался рядом, помахал тем, к кому не успевал, удивлённо спросил «Ну а вы чё?» и, запрыгнув в катафалк, поехал на поминки.
Я стоял, смотрел вслед автобусу и думал: а может, я неправильно жил? А может, ну его все эти переживания? А может, любая смерть, как и для Гоши – это всего лишь повод выпить две-три (четыре-пять-шесть) стопок? Или может, всё-таки, совесть мучает тех, у кого она есть?
PS Всем, кто может, помолитесь за упокой новопреставленной Александры. Ни ей ни вам не повредит, а то, боюсь, я со своими четырьмя звонками не смогу того, что заслужил человек…