Утро. Отвезла Аню в лагерь, еду на работу в маршрутке. Ехать долго. В голове печаль вселенская. Лагерь далеко и вообще, он заканчивается, и с понедельника у меня опять дочь со мной на работе. Ну вот точно, не мать, а ехидна, у кого ж ещё дети летом не на природе тусят, а в офисе торчат? Соседей снизу залили.Холодильник вредничает, грозится помереть. Офис рабочий на краю географии, и вообще, почему опять моё рабочее место находятся в ж..пе мира, что за карма такая?? Море, кажется, этим летом не светит. Данил… – о-о-о-о, к Данилу я вообще с ходу претензий пять минимум могу выкатить. Про долёвку вообще лучше не думать. Короче, одностишье «трудно жить на свете пионеру Пете» перекладываю на «трудно жить на Волге мученице Олге». (Ну, да, понимаю, что не совсем в лад, но я так и не доработала рифму). Прикидываю, не пришло ли время устроить страдальческий вечер – если хочется страдалки пострадать, надо себе обязательно это обеспечить, а то бомбанёт в самый неподходящий момент.
На остановке в маршрутку заходит женщина в длинной тунике, шароварах и платке на голове. Затаскивает сложенную страшненькую инвалидную коляску, явно взрослую, и сумку из серии «мечта оккупанта». Следом за ней заскакивают два пацана, лет восемь-десять. Тот, что помладше прёт вторую такую же сумку, а у старшего на руках мальчик лет трех-четырёх. У маленького мальчика на ногах нет обуви, только носки, и я понимаю, что коляска, похоже, для него. Выражение лиц остальных принимает выражение от брезгливого «понаехали тут» до «не-вижу-не-вижу-не-вижу». Четырёх мест рядом в маршрутке нет, старшие приземляются где-то впереди, женщина садится напротив меня, одной рукой придерживает коляску, сажает мелкого рядом с собой. Тот немедленно начинает раскачиваться, задевая сидящую рядом беременную девушку. Та нервно вздрагивает каждый раз, когда он её касается. Жестом показываю девушке – пересядь ко мне, сдвигаюсь в сторону, освобождая место. Девушка с благодарностью кивает и перемещается. Я наконец снимаю наушники. Салон наполнен звуком тяжелого с присвистом дыхания. Насколько позволяют мне судить четыре наши госпитализации в детскую пульмонологию – так звучит бронхоспазм. Так дышит маленький, раскачивающийся и скрюченными пальцами хватающий себя за ноги мальчишка. Навскидку, ни разу не медику, минимальный набор – дцп+астма. Женщина смотрит поверх голов, в глазах дикая, дичайшая усталость.
В маршрутке душно. Ехать далеко. Все вышли, кроме меня и их. Один из старших мальчишек укладывается на сиденье, я нагибаюсь вперед, чтобы посмотреть в окно, он тут же вскакивает, испуганно и виновато глядя на меня. «Ты чего, лежи, кто ж тебе не даёт то?» - растерянно бормочу я. Он недоверчиво смотрит на меня и опять укладывается. Женщина так же недоверчиво, как и пацан, вглядывается в моё лицо и неуверенно отвечает на мою растерянную улыбку. Маленький начинает гундеть, не словами, а одними гласными, ыыыы, уууу… Мать в качестве игрушки даёт ему старую, уже потертую пудреницу с зеркальцем. Тот начинает потешно приглаживать себе волосы. Я не выдерживаю и прыскаю. Женщина улыбается уже широко, искренне. На выходе я машу рукой мелкому, он удивлённо замирает и обращает вопросительное лицо к матери.
Я выхожу, они остались в маршрутке. После моей остановки уже нет жилых районов, только гаражи и производства (говорю же – край географии). И овощебаза, где очень много мигрантов работает. Кажется, я знаю, куда они поехали. К маме на работу.
Я не буду устраивать себе сегодня страдальческий вечер.
