Итак, позвонили в два часа дня, сказали:
-Ваш папа умер.
И, девятнадцатилетний, растерялся, не зная, что делать – мама в санатории отдыхает, в Латвии, мобильники ещё не изобретены, и Союз не распался.
Тридцать лет прошло – вспоминай, как сказали тогда, куда приходить, что приносить.
Звонил в Калугу: брату двоюродному, другим родственникам; потом позвонил Райке: ловкой, легко ориентирующейся в жизни подруге мамы…
Заохала:
-Ведь два дня назад с папой твоим по телефону говорила. Вместе в больницу пойдём. Подожди, сейчас придумаю, как с мамой связаться. Похоронного агента сам сможешь вызвать?
Рассказала, как узнать телефоны.
Он позвонил, вызвал, договорился о времени.
С Райкой встретились во дворике больницы.
-Как же случилась? Что произошло? – расспрашивала всё – хлопотливая, доброжелательная.
Рассказывал: увезли ночью, сердечный приступ, сегодня днём позвонили.
Райка сказала, что подключила ещё общих знакомых, маме дали телеграмму, завтра приедет…
Потом шли коридорами больницы, говорили с врачами, документы мелькали…
Размывает в памяти многое, стираются детали, помнится, что боль уходила на второй план под натиском предстоящей суеты.
…что Райка с семьёй эмигрирует в Германию в девяностые, не представлял – как не представлял, что испытает, увидев мёртвого отца.
Вечером приехала тётя Валя, калужанка, гостившая у московской родственницы, – спокойная, как всегда, много лет работала педиатром, сидели на кухне, пили чай, говорили, вспоминали.
Былое превращается в схему действий – под прессом прошедших лет…
С Валей ездили на вокзал, на другой день, встречать маму, но разминулись, оказалось – уже дома, опередила их, и была заплаканной, ходила по квартире, а чемодан был открыт, но не разобран.
Прибывший похоронный агент поразил оранжевым галстуком: разве такой подходит?
И ещё поразила бумага – простыня целая – с перечнем услуг, включавшим такую: Снятие гроба с полки.
Квартира наполнялась людьми: приехали двоюродный брат, бабушка, появлялись знакомые и родственники, и он, сын, точно потерялся среди них, мог бродить отстранённо, или идти в магазин, отвечать на телефонные звонки старинных друзей, или вовсе не знакомых ему коллег с прежней работы отца, и главное – вспоминать.
Вспоминать…
Хотя бы – как сказал: У меня нет будущего! Когда шли с отцом, гуляли, ибо вообще любили бродить, гулять, правда, в последнее время реже, поскольку у него, впервые в жизни появилась компания – а так вообще домашним был, книжным.
Опять в магазин, покупать вот то, или это; опять звонки, и незаметно накатывает вечер…
И все договорённости на завтра цветут в реальности, пусть и не представить, как это: везти вещи, чтобы обряжать мёртвого отца, что будешь ощущать, увидев его в гробу…
И беспорядочно укладываются спать, а завтра ещё родственники приедут.
-Спи, сынок, - говорит мама. – Завтра трудный день.
Он отворачивается к стене, падает в сон.
Сейчас – почти в том же возрасте, в котором умер отец – не заснул бы, а тогда получилось.
…и был другой день: солнечный, траурный.
С утра знакомый вёз их с мамой в морг, хитро вертанулся по трамвайным путям, чертыхнулся – мол, ладно, нарушил, пронесло; и там, в недрах морга, отдавали вещи, платили санитарам.
Возвращались домой, а квартира была полна, и огромное зеркало в передней завешено: неужели важно? Неужели суеверие это на чём-то базируется?
И люди ходили, говорили, кто-то курил на балконе; старинные знакомые здоровались с ним, сыном, спрашивали, успел ли попрощаться с отцом.
Отвечал, растерянно, нелепо улыбаясь; а потом поехали с братом, уже на метро, поехали в морг, раньше времени.
Стояли у дворика, курила, и в проёме каменных ворон виднелся тополиный дворик конца лета: уже жёстко-жёлтая листва лежала ломтями и завитками на траве.
Остальные появлялись; многих не знал, очевидно, с бывшей работы отца, и вот высокий мужчина тихо говорит с мамой, плачущей, бормочущей, что виновата перед отцом.
-Все мы друг перед другом виноваты, - шелестит его голос.
Входим. Спускаемся в поминальный зал: отец в гробу.
Восковое, жёлтое, с пятнами лицо.
Не дышит – знал, что не может дышать, но потрясает почему-то, как откровение.
Вздёргиваешься:
-А где очки? – спрашиваешь у тёти Вали.
-В кармане пиджака, - отвечает. Она отходила на короткое время с врачом. – Смотрела я документы. Такой инфаркт, шансов выжить никаких…
Люди приходят, в лодку гроба кладут цветы.
-Будто спит, - шепчет соседка со старой квартиры.
Зачем-то отвечаешь механически:
-Уже не спит.
Гроб выносят.
Путь в крематорий среди мелькающей московской разности, долгий путь…
И – контраст между великим таинством смерти и бытовой суматохой, связанной с погребением, ложится пластом в душу, тяжёлым, неподъёмным пластом…
День тянулся дальше, наслаивая дела, перемещенья, движения; это была первая смерть в твоей жизни – потом много узнал их, много любимых родственников похоронил, а иные знакомые так ушли из твоей реальности, будто умерли; первая смерть – и предстоящая жизнь без отца, тридцать лет без него, столь нужного, необходимого, - и сколько ещё отпущено? Сколько ещё возвращаться в страну воспоминаний? Черпать из неё грустные впечатления, пополнять палитру жизни новыми оттенками?..
Нет ответа…