Когда-то, давным-давно, ещё в прошлой жизни, тогдашний директор районного отдела образования сказал мне великую фразу. Была середина 90-х, времечко то ещё. Кто выживал на гранты Сороса, кто торговал, кто воровал, кто сдавал в соответствии с количеством своих ваучеров бывшее государственное оборудование в металлолом. Я на тот момент оказался занесён судьбой в учителя технологии, и если мне нужно было для пользы дела расколоть какую-нибудь дощечку пополам, я просто размахивался и бил этой дощечкой по краю слесарных тисков. Дощечка лопалась вдоль, и я был рад этому, как ребёнок, потому что радоваться тому, что в мастерской нет топора, не получалось. На просьбы приобрести хоть что-то для мастерской директор, и так замученная поисками спонсоров из числа выпускников, отвечала: «Вы мастерская? Делайте что-нибудь и продавайте!» Вот в такой момент и оказался рядом директор отдела образования. Молча выслушав весь концерт, он одной фразой заставил нас замолчать. Он сказал: «А начните делать гробы!» и, выждав паузу, в которой мы стояли с видом выброшенных на берег карасей (такие же молчаливые и лупоглазые), добавил: «Каждый, кто родился, обязательно умрёт! И без гроба ему никак».
С тех пор каждый прожитый год поднимает для меня этот лозунг всё выше и выше.
Проредели школьные друзья. В храме ставишь свечи почти за половину школьных учителей. По пальцам можно сосчитать друзей, у которых жив хотя бы один из родителей. И вообще, кажется иногда, что на кладбище у тебя уже знакомых больше, чем в городе.
«Каждый, кто родился, обязательно умрёт!» И с этим, кажется, я уже смирился. Другой вопрос начинает мучить: а что после тебя? Ну вот ножичек сделал. Если я его не потеряю (как обычно) и дети не сломают, то да, он меня переживёт. Ну, ящичек сделал ребёнку в школу искусств, бумагу с красками складывать – так он полтора года и отходил только в эту школу. А ящичек скоро переместится на чердак, и там и сгинет вместе с игрушками. Ну, полки висят самодельные. Книги некуда девать стало, свинтил, чтобы подешевле вышло. А вот тут и начинается самое интересное: свинтил то я их для книг! А в моей семье, как бы это помягче, книги немного не популярны. Как я ни старался, на какие проказы не шёл, старший осилил только S.T.A.L.K.E.R. (ну, и ещё что-то про Чернобыльскую АЭС), младший на призыв почитать закатывает глаза и скрипит зубами, а когда умер Рэй Бредбери, я с аритмией и круглыми глазами побежал к жене, почти крича «Бредбери умер!», на что она преспокойнейшим образом осведомилась: «А кто это?»
«Каждый, кто родился, обязательно умрёт!» Книги тоже умирают, но у книг век длиннее. И те, что стоят на моих полках точно меня переживут. Мне их жаль.
Жаль апельсинового цвета восьмитомник Марка Твена, с которым я прожил с седьмого класса, надрывая живот от «Укрощения велосипеда» и «Скачущей лягушки из Калавераса», и ставя на место мозги, напрочь вывихнутые его «Таинственным незнакомцем»;
Жаль пятитомник Стивенсона, насквозь пропахший морскими брызгами, ромом и копчёной грудинкой;
Жаль Вальтера Скотта, шесть томов цвета запекшейся крови, от которых до сих пор слышится бряцание мечей и лат;
Жаль интеллигентно-ажурного Набокова, тома которого тускло посвечивают золотом с мрачно-чёрного переплёта из самого угла полки;
Жаль Льва Николаевича Толстого, тяжеловесно и подробно объясняющего весь ход сюжета, не забывая выворачивать наизнанку душевные страдания своих героев;
Горького, с призрачной старухой Изергиль и дымом фабрик и заводов, за которыми прячется жёлтый дьявол;
Жаль медвежонка Умку и Селюжонка, найденных мной на городской свалке;
Куприна и Распутина, спасённых из мешка со школьной макулатурой;
Пронзительный Джек Лондон, шокирующий Мопассан, кудесник слова Диккенс; указывающий, куда идти Сенкевич;
Александр Степанович Грин, после «Золотой цепи» которого я до середины «Записок охотника» считал Тургенева косноязычным… Куда они денутся?
«Каждый, кто родился, обязательно умрёт!» И мне, наверное, есть о чём пожалеть и кроме книг. Но это я осознаю потом, Бог даст. А пока я знаю – у книг четыре дороги: полка, печка, свалка и мешок с макулатурой.
Представляете иронию: шеститомник Грина превратят в пачку бумаги Svetocopy формата А4, и на них очередной эффективный управленец из Департамента пришлёт вам очередную отчётную чушь!