«Уважуха начинается с большого. А неуважуха — с малого. Положим, пришёл человек к тебе. А ног, у порога, не вытер. На лицо — неуважуха к хозяину. И если спустил этот факт — всё, кирдец тебе! В следующий раз, нагадят прямо в гостиной. А потом… Впрочем, лучше об этом и не думать. Накличешь!
Семёновна. Ног и вовсе никогда и нигде не вытирала. «Лишнее это!» — благородно понимала она. А в душе чуяла — «вот с этого места и начинаются гнобления буржуазии!» То есть. Подход к симу малому, незначимому действу имела сугубо классовый. Свои — деревенские — не брезгуют. Хоть и в унавоженном приди. А у богатеев грязи притащить в хоромы — не зазорно. Почётно даже.
Была уже осень. Впрочем, первая осень нашего постоянного проживания за городом. Когда «энта дебелая дама полусвета» припёрлась «знакомиться ближе». Что она разумела под этим интимным термином — знать не знаю. Но ног! В прихожей не вытерла. Прошлёпала галошами по дубовым, свежевымытым половицам, маршем командирским. Небитым. Вплыв в столовую, уселась на диван. Шмякнула презент — как без даров, в гости! — рядом, на покрывало итальянское. Воззрилась на крашеные в морёный стены. А потом, молча стала ждать чаепитий. Это я так решила. Но. Ждать устав, она вынула из пакета банку огурцов и шмат сала. И чаепитие закономерно отложилось. На потом. Сначала нарисовалось «водка и закусь». Супруг понял серьёзность намерений. И, сославшись на срочные дела отбыл в город. Подлец и коллаборационист! Я осталась. Мне и отбыть-то некуда! Изъяла из «шкапчика» графинчик с анисовой. Налила в две рюмочки-крохотулечки. И широким, многообещающим жестом. Пригласила мегеру к столу. Накрыла маленько — не огурцы же мне есть! И пристроилась сбочку самотельно. В смысле, организмом участвую в гулянке. Чтобы «поближе, значит!» А умом отсутствую. У меня кот спит. Пока. Но когда сподобится проснуться — держите меня, народы Севера! Характером зело крут! А уж как чужих не любит. Не описать!
Вот, точнёхонько после третьей. Сразу после чудного, наиподробнейшего повествования про окот, отёл и опоросение. Он и вышел из коридорчика. Росточком с собачку среднюю. Шерстью и взглядом дик. Аппетитом неразборчив. Ушлая баба — по простоте и наглости душевной — намёка сказки не поняла. Поворотила головы качан, растянулась в улыбке — «ууу, ты какой…» — и вернулась к теме размножения в подсобном хозяйстве. Однако кот. Ни о какой Семёновне слыхом не слыхал. И в планах — взирать на чужую тётку, в своём-то доме — не имел. На мягких лапах, абсолютно бесшумно. Он — ниндзя и проходимец — подкрался к гостье. И взлетел в прыжке. Сначала — оп-ля! На спинку стула. Потом ухватился когтями за ворот парадной кофты, пришлой оказии. И вот уже — оно, расфуфыренное от законных чувств потревоженного хозяина. Висит у неё на груди. Десять кило очень живого веса.
Не ожидавшая такого тёплого приёма «Тельма Кислинского уезда», взбрыкнула. Неудачно замахала руками — он, страсть как, такого не любит. Въехала котюшке по шее. И скачками понеслась вон из избы. Матерясь бывалым извозчиком, проведшим юность в порту, а зрелость на каторге. Я — лингвист и филфак за плечами — такого отродясь не слыхала. Кот — как и полагает охотничий инстинкт — шуровал за ней. И не случись Полины — кухарки нашей — у Семёновны на пути. Грянули бы — полный абзац, конфуз и незапланированные похороны. Поля распахнула входную дверь. И фурия вылетела во двор. Посылая на голову мои всяческие проклятия. Будто бы это я вцепилась ей в тело белое. А перед тем, долго уговаривала зайти на чашечку водки. С салом и огурчиками.
Кот вернулся в тёплые помещения. Уселся посередь ковра — 5 на 8. И занялся вылизыванием. Словно, и не гнал ловкую лань минуты назад. Скажи мне кто, что такое возможно. Я бы не поверила. Ну ладно. С трудом! Он — милейшее создание. И ген прерий включает редко. Но. Следы, оставленные противной канальей на светлом полу. Подтверждали и вторжение. И изгнание. А трёхэтажное эхо всё ещё оттеняло визит в изысканные тона.
Но что ни говори. Мой голубчик. Славно отомстил. Повергнув врага в панику и бегство. А вот я. Оплошала. Спустив на тормозах грязную обувь.
И когда в другой раз. Уже по зиме. Бог знает по каким причинам и намерениям! Она же, припёрлась в гостевой домик. И юрко глянув по сторонам, протопала внутрь, в заснеженных валенках. Ссыпая сугробики на ходу. Кои тут же таяли и текли мартовскими ручьями. Я рявкнула: «Вернитесь, Татиана Семёновна. И обметите в прихожей обувку. Веник прилагается». И добавила внушительно: «Тёмы, конечно, здесь нет. Сидит в главной избе — в окошки таращится. Да и вообще, холода не любит. Но, здесь имеется Миня. Он жиже размером, а нравом круче. Ибо, отродясь не кастрирован. А уж как лихой народ не выносит! Тёме — расти и расти. Так что, бесить его плохими манерами — не советую. Ох как, не советую!..»