Август у прусских и русских в Семилетней войне, похоже, был излюбленным месяцем для генеральных сражений. Между Гросс-Егерсдорфом в 1757-м и Кунерсдорфом в 1759-м уместилась битва при деревушке Цорндорф. Русская армия во главе с генералом Виллимом Фермором оказалась там по ходу наступления, которое началось еще в начале лета, но продвигалось столь медленными темпами, что на подступах к крепости Кюстрин, открывающей путь на Берлин, наши войска оказались только спустя почти три месяца. Причем если, шагая по Пруссии, они строго соблюдали предписанные высочайшими повелениями «благочиние, порядок и человеколюбие», то после вступления в пределы Померании и Бранденбурга, что называется, отвели душу. Впрочем, на то она и война – вряд ли пруссаки на вражеской территории вели себя лучше.
Как бы то ни было, спешно выдвинувшись на подмогу прикрывавшему восточное направление корпусу Христофа фон Дона, Фридрих II преследовал сразу две цели: уберечь для себя находившиеся в Кюстрине главные запасные магазины и не дать русским соединиться с союзными шведами, уже высадившимися в Померании. Ни во что не ставивший до начала войны вооруженные силы Российской империи, прусский король после Гросс-Егерсдорфской баталии призадумался, но не сильно. Решив, что там все-таки, определяющими оказались случай и везение, он ни на секунду не сомневался, что на сей раз лично поколотит дерзких московитов. Тем паче, характеристика генерал-аншефа Фермора, как «отличного администратора, заботливого начальника, но вместе с тем суетливого и нерешительного» была и ему уже известна.
- Ну, как там русские? – не успев даже слезть с коня, поинтересовался он у фон Дона. – Неужто еще держатся?
- Как каменные стены, Ваше Величество! – отрапортовал Христоф, успевший уже немного поцокаться с виллимовскими бойцами.
- Да? – слегка удивился король. – Что ж, тем лучше – скорее рассыплются! Кстати, видел твоих солдат – все в новых мундирах, парики напудрены, как положено. Хвалю. А мои, глянь – настоящие оборванцы. К тому же голодные, как саранча да и пованивают, словно клопы. Зато кусаются так же, хе-хе! Натравлю их на русских, пожалуй.
Изначально Фермор имел превосходство и в живой силе – 54 тысячи человек против 36 тысяч у Фридриха, и в артиллерии – 250 пушек против 116 прусских орудий. Но буквально накануне решающей драки послал целую дивизию Румянцева в обход, аж за 60 верст от Кюстрина, дабы помешать переправе пруссаков через Одер. Пруссаки переправились в другом месте, а русские разом лишились 12 тысяч солдат, которые ох как пригодились бы на поле боя. В итоге непосредственно в назревавшем сражении вообще смогли участвовать лишь 32 тысячи человек, причем ощущался явный недостаток кавалерии. Ну и в довершение всего Феромор расположил войска так, что как раз посредине армии оказался глубокий овраг. Сообразив, что русские лишены маневра, Фридрих просто обогнул их по широкой дуге, прижав к речке Митсель и отрезав все пути отхода. После чего утром 25 августа приказал начинать.
- Пруссак идет! – будили русских офицеров стоявшие в охранении солдаты.
«До нас долетал страшный бой прусских барабанов, но музыки еще не было слышно, - описывал происходящее участник битвы. - Когда же пруссаки стали подходить ближе, то мы услыхали звуки гобоев, игравших известный гимн Ich bin ja, Herr, in deiner Macht («Господи, я во власти Твоей»)… Пока неприятель приближался шумно и торжественно, русские стояли так неподвижно и тихо, что, казалось, живой души не было между ними».
Русские войска построились огромным каре, в центре которого находились обозы и немногочисленная конница. Фридрих начал сражение своей излюбленной «косой атакой», сосредоточив на левом фланге 23 тысячи своих солдат против 17 тысяч противника. Причем они должны были обрушиться на Обсервационный корпус графа Румянцева.
О, это была еще та воинская часть! Ее создатель намеревался набрать шесть пехотных полков, вооружив их новейшими ружьями и придав самую современную артиллерию. Петр Александрович успел вбухать в свое детище больше миллиона рублей – колоссальные деньги по тем временам! Но что-то пошло не так, и в итоге мало того что на поле у Цорндорфа бойцов оказалось куда меньше предполагавшегося, они еще испытывали недостаток буквально во всем, начиная от ружей (пусть бы даже старых) и заканчивая обмундированием. К тому же, ни о какой слаженности действий тут говорить не приходилось: среди нижних чинов имелись и дворянские недоросли, и донские казаки, и татары с башкирами и даже экзотические черногорцы. Объединяло этот интернационал только одно - все были плохо обученными новобранцами. Офицеров тоже наблюдался некомплект. Короче, Обсервационный корпус стал отнюдь не ударной частью, как задумывалось, а настоящей головной болью русской армии. И вот именно ему выпало отражать первый, самый страшный удар восьми отборных батальонов генерала Мантейфеля.
Ввязавшегося в бой Мантейфеля должны были поддержать еще 20 батальонов генерала Каница, уступами, один за другим, атакуя русский правый фланг. И наконец, к делу подключались 56 эскадронов кавалерии, которые должны были довершить разгром. Но Каниц, обходя уже пылавший Цорндорф, чересчур отклонился вправо, оторвавшись от авангарда. Вся «косая атака» в итоге посыпалась, к тому же пруссаки подставили под удар свой левый фланг. Фермор это тотчас углядел и послал туда конницу. Вышло превосходно – под ударами сабель и палашей пруссаки бросились обратно, добежав до самого Цорндорфа. Увы, развить успех не дал командующий прусской кавалерией генерал фон Зейдлиц. Он вовремя контратаковал, опрокинул русскую конницу и смял двинувшуюся было следом за ней пехоту.
К полудню сражение несколько поутихло, однако, подкрепив свои силы обедом, стороны вновь сошлись в схватке. Новый удар прусской пехоты помогла отразить русская кавалерия, но после того как на нее налетели превосходящие силы все того же фон Зейдлица, все-таки была вынуждена отступить. При этом попав под «дружеский огонь» - русские пехотинцы попросту не распознали своих в тучах пыли и дыма. Фон Зейдлиц продолжал атаковать по фронту, в правый фланг и заходя с тыла. (Говорят, после сражения выяснилось, что большая часть раненых – это пострадавшие от сабельных ударов.) Русские гренадеры, встав группами спина к спине, штыками отбивались от прусских гусар.
- Железные парни! – оценил по достоинству Фридрих эту невиданную стойкость. – Их можно перебить, но разбить вряд ли получится. Поэтому пленных не брать! Ударим-ка мы еще и по левому флангу, может, там дело легче пойдет.
Натренированные пруссаки быстро перестроились и с трудом, но заставили, наконец, попятиться русскую пехоту к реке. Лучше бы они этого не делали, ей-богу! Обнаружив, что переправы сожжены и спастись на другом берегу не получится, русские решили, что терять им теперь нечего.
- Помирать, так с музыкой! – орали гренадеры-усачи. – Нас в плен брать не велено, так и мы не дадим немцу, яти его мать, пардону. Вперед, за матушку-царицу и Русь святую!
И началась такая свирепая рукопашная, какой свет еще не видывал. Выстрелы стихли. Перемешавшись между собою, пешие и конные бойцы орудовали штыками, прикладами, рубились на саблях, а то и, отбросив оружие в сторону, бились на кулаках, душили, грызли зубами… Приказов командиров уже никто не слушал и унять эту дикую резню не было никакой возможности.
Фермор еще при первых атаках прусской конницы решил, что в тылу ему будет удобнее. Зато Фридрих оказался в самой гуще свалки и уцелел каким-то чудом – а может быть, благодаря адъютантам и пажам, которые самоотверженно защищали своего короля и пали поголовно. Кавалеристам фон Зейдлица с великим трудом удалось вывести монарха с поля боя, над которым уже опускались сумерки.
- Ну-с, продолжим! – отряхнув с себя пыль, решил Фридрих.
- Ваше величество, люди и лошади валятся с ног, да и боеприпасов осталось - кот наплакал, - доложили штабные офицеры. – Может, не стоит испытывать судьбу?
- Хм, действительно, - задумался король. – Фортуна – баба переменчивая, да и русские эти… В общем, ну их нахрен, трубите отбой. Но запомните – мы победили! Газетчикам в Берлин отпишите, что убито 18 тысяч… нет, 20..., а-а, врать, так врать – 30 тысяч русских. А всего этих варваров было… ну, допустим тысяч 80… да, никак не меньше.
По оценкам современных историков, реальные потери сторон в Цорндорфском сражении: 16 тысяч у русских и около 13 тысяч у пруссаков. Но самое забавное, что Фермор тоже считал себя победителем в битве! Как ни крути, позицию отстоял, все атаки врага отразил.
- Пишите царице, - велел он адъютантам:
«Всемилостивейшая Государыня, неприятель побежден и ничем хвалиться не может!»
На том и разошлись. И долго еще в Берлине праздновали свой der große Sieg, а в Санкт-Петербурге, Париже и Вене – свою зело великую Викторию.