Середина лета – время не располагающее к долгому чтению. Поэтому в сегодняшнем обзоре только малая проза:
39 авторов
Керет Э. Внезапно в дверь стучат/ Пер с ивр. Л. Горалик. - М.: Фантом Пресс, 2019. - 272 с.
С рассказами обычно всегда легко. В большинстве своем, содержательно, они стремятся к какой-либо определенной точке. Сборник рассказов – группа точек. Если тематический, концептуальный – надо всего лишь их соединить. Получится фигура.
Керет как-то далек от всей этой привычной литературной геометрии для малышей. Он скорее пасет облака, на которые в сущности чем-то похожи его рассказы. Пасет – не совсем точное слово, потому что как можно управлять чем-то аморфным, подвижным и вечно-изменчивым?
Но подобного рода несоответствие, как ни странно, удачно описывает происходящее на глазах читателя. Вроде как он при них, и даже командует, а вроде они сами по себе – плывут, клубятся, принимают любую форму, угодную читающему. Могут и вообще испариться.
Поэтому очарование его прозы в неуловимости облачного движения, отобразить и объяснить которое не то, чтобы невозможно, просто не нужно. Подобное разоблачение магии просто их уничтожает. Ну а что происходит с рецензентом, бьющимся над текстом о лениво-неуловимом обаянии прозы Керета, передать нетрудно.
Внезапно в дверь стучат.
Я обычно не открываю, у меня все дома. Но тут случай особый.
- Здравствуйте, я - Этгар Керет. Знаю: вы пишете отзыв на мой сборник рассказов. Не стоило бы вам этого делать.
После таких слов хочется спустить его с лестницы. Но я же культурный человек. Поэтому приглашаю войти и спрашиваю:
- Почему?
- Все равно ничего не поймете.
- То есть вы считаете меня тупым.
- Нет, просто вы – критик, и у вас недостаточно воображения.
Я собираюсь одернуть наглеца. Но тут в дверь опять стучат. Это Этгар Керет.
Он проходит мимо меня и садится рядом с первым.
- О чем речь? – спрашивает он у первого.
- У него недостаточно воображения, - поясняет тот, кивая на меня.
- Ну, это само собой. Хотя дело совсем не в воображении.
-Это еще почему? – один Керет смотрит на другого.
-Я ничего не выдумываю. Здесь одна сплошная правда, - он помахивает сборником рассказов.
- Только ее надо вообразить, - уточняю я.
- Ты ничего не понял. Воображают критики. Вам все время нужно что-нибудь примыслить. Найти идею, встроить в контекст.
- А ее нет, - кивает один Керет другому.
- То есть она есть.
- Но мы ее не закладывали.
- Да, это было бы слишком механистично. «Я написал про то или про это». Не бывает только того или этого. Только все сразу. Это не басня и не кроссворд.
В дверь стучат. Я открываю. Входит Этгар Керет.
Приходится объяснять уже троим:
- Слушайте, воображения мне хватает.
- То есть вы воображаете, что у вас есть воображение, – уточнает Керет.
-Ну да, - соглашаюсь я. – Я вообще-то самый главный по воображению, вершина пищевой литературной цепочки. Автор считает, что он важнее. Но в действительности вы с вашими книжками всего лишь герои наших рецензий. И раз вы здесь, давайте раздадим слова и роли.
Пока я это говорю, в дверь не перестают стучать и комната постепенно заполняется Этгарами Керетами.
- Ясно, ты хочешь нас придумать, - вздыхает один из Этгаров Керетов. – А ведь в реальности мы сложнее и занимательнее. Рассказы интереснее и непредсказуемее. Вы, критики, всегда выставляете нас дураками. Либо лжете, либо слишком много выбалтываете.
- Рецензия – не рассказ, - говрит Этгар Керет. – Ваша задача объяснять нас. Но дело заключается в другом…
При этих словах у всех Керетов растет густая борода и пышная шевелюра, знакомая с детства по многочисленным портретам.
- Вот. Ты так не можешь. А это и есть рассказ.
- Ага, - кивает один из Керетов, - Как у Шекли «Через пищевод и в космос с тантрой, мантрой и крапчатыми колесами».
- Полет перышка в ласковом ветре. Лови потоки, ощути момент. Просто почувствуй. Надо взять и полететь.
- Полететь, - это было в следующем сборнике, - поправляет Керет.
- Ну да, я все время путаюсь.
- Такое не напишешь. Читатели не поймут, - вздыхаю я. – Они должны знать, чего ждать от книги.
- Ничего!
- Всего!
- А есть ли разница?
- Это уже не от нас зависит, - подытожил Керет.
Я уже положительно ничего не понимаю, но раз уж они все здесь собрались, то можно хотя бы задать им вопросы по рассказам, и решить какие-нибудь проблемные места…
Но тут зазвонил телефон.
Это был не слон, конечно. Знакомый критик.
- Слушай, - сказал он, почуяв издалека оживленную возню у меня в комнату, - Это кто?
- Кереты.
- Их много?
- Не знаю, 39, кажется. Сколько поместилось. По одному на рассказ. Один рассказ равен одному Керету.
- Ох. Вечно они табунами ходят. Зря ты их пустил. Я вот никому дверь не открываю, когда работаю над рецензией.
- О! – удивился я. – Значит, ты пишешь рассказы.
Дипломная работа
Токарчук О. Диковинные истории/ Пер. с польск. И. Адельгейм. - М.: Эксмо, 2019. - 288 с.
Самое диковинное в историях Токарчук, то, что они вообще появились в виде книги. Приступить к их чтению после рассказов Керета, это все равно что, открыть дипломную творческую работу после полноценной книги.
Похоже, что не только российская проза страдает раздуванием щек (мы творим великую литературу, хотя у нас портков нет и забор валится), синдром многозначительности и патология чванства – заболевание, распространяющееся и на сопредельные страны, особенно славянские.
Рассказы Токарчук, собранные под одной обложкой я бы объединил одним общим словом – недоразумение. То есть суть не в том, что они нелепы, то есть еще и некрасивы, но и в том, что авторского мышления не хватает на то, чтобы эти потуги малой прозы можно было воспринять всерьез, как нечто достойное внимания и способное скрасить досуг, повести за собой к каким-то размышлениям, эмоционально всколыхнуть.
Токарчук «Диковинных историй» – это такая стопудовая толстожурнальная проза, место которой в каком-нибудь «Знамени» с тиражом в 1500 экземпляров и системой распространения по родным, знакомым, бабушкам, дедушкам и фрикам.
Подавляющее большинство рассказов – пустышки. Ни мысли, ни эмоций, ни сюжета, ни откровений, простое перемалывание словесной породы.
Едва ли не единственный рассказ, похожий на рассказ – самый первый, «Пассажир». Здесь еще можно гадать о каких-то смыслах (как вариант – нет ничего страшнее и естественнее старения). Чуть похуже – «Банки с домашними заготовками» (застой опасен, а старым можно и потравиться).
Лучше всех скомпонованный, выстроенный – «Гора Всех Святых» (все новое, даже клонирование – это хорошо забытое старое).
«Зеленые дети…» - совершенно неубедительная стилизация. Памяти товарища Акунина.
Обязательные для всех «прогрессивных» писателей кафкианские потуги («Швы», «Правдивая история»). Кафку и Платонова можно только пожалеть, они стали объектами агрессивной некрофилии в последнее время. Самые пользуемые объекты.
Все остальное - откровенный шлак, который в изобилии можно найти и на наших просторах. То есть не стоило и стараться.
Читать же это только потому, что Токарчук какой-то там лауреат, извините.
Похороны маленького человека
Дезерабль Ф.-А. Некий господин Пекельный/ Пер. с фр. Н. Малевич. - М.: Corpus, 2019. - 256 с.
Маленький человек – наш национальный бренд. Но пока мы его не используем, тема потихоньку перекочевала в другие литературы. В принципе книгу Дезерабля можно прочесть как рассказ о том, как же так получилось. Гоголь родил Кацева, Кацев родил Гари, Гари родил некоего господина Пекельного.
Вот об этом маленьком Пекельном, эпизодическом персонаже романа Ромена «Обещание на рассвете», вроде, как и книга. Хоккеисту в отставке, несостоявшемуся юристу, а ныне писателю Дезераблю стало интересно, а что стало с Пекельным?
Книга ожидаемо склоняется к модному нынче околодокументальному изложению. «Пекельный» - литературоведческо-исторический травелог, в котором реальное и художественное взаимопроникают друг в друга, в связи с чем поневоле начинаешь размышлять о том, где кончается факт и начинается правда и вымысел.
В принципе, можно сказать, что это вообще книжка о творчестве: Дезерабль рассказывает нам не только о Гари, его пути в литературу, но и о себе любимом, который тоже в чем-то немножко Гари.
Но, все это, в конечном счете, неважно, потому что «речь у нас пойдет о хоббитах» (Толкиен тоже писал о маленьком человеке), то есть о низкоросликах в историческом измерении.
Дезерабль мысленно достраивает образ Пекельного, о котором мы совершенно ничего не знаем, кроме того, что он живет в Вильно, дом шестнадцать и т.д. В то же время он пытается выяснить подлинную, историческую судьбу этого персонажа. Идеологический посыл книги в целом понятен: век-волкодав (с одной стороны коричневые, с другой красные) пожирает маленького человека (почему ничего не сказано о литовском государстве?).
Вот эта штампованная схема и убивает довольно ловко и изящно, так умеют только французы, написанную книгу.
Не дайте себя обмануть публицистическими пассажами о печах Освенцима и ужасах Понар. Они действительно ужасны, но только если о них рассказывать не истертым штампованным зыком, а языком Визеля, Леви, или Кертеса. Конечно, Дезерабль не опускается до нынешней беллетристики и кинематографа, превращающей нацистский кошмар в задник для приключений и мелодрамы, но и не взмывает до необходимых в целях описания падения человеческой цивилизации высот. Получается скорее корректно, чем трагично, дежурно, нежели оригинально. Нового Вюйара из Дезерабля не выходит.
Что ж, не получается сказать хорошо, стерпим и так. Главная проблема «Пекельного» не в усредненном взгляде на историю.
Роман Дезерабля построен на софистике, старом добром, нержавеющем приеме – подмене исходного тезиса. Вот в чем незадача.
Ведь нас, и автора, изначально, интересовал конкретный господин Пекельный. Его уникальная судьба. Но информации нет. И Дезерабль латает ее отсутствие где художественным воображением, где исторической статистикой, где газетными шаблонами. Постепенно личность теряет индивидуальные черты, превращается в символ, символ деградирует до штампа.
Рассуждая о попрании маленького человека катком истории и тоталитаризма, Дезерабль с легкостью, также как и осуждаемые им режимы, шагает по трупу несчастного Пекельного. Пекельный для него лишь средство, дровишки в топку идейной позиции, расходный материал. Как и Гари, он лишь напоминает о Пекельном, ничуть не интересуясь его рутинным сущестованием.
О том, что маленького человека слишком мало для литературы, говорит и наличие линии Ромена Гари. Дезерабль пишет о Гари не только потому, что тот пишет про Пекельного, но и потому, что интуитивно принимает желтизну как обязательное требование, предъявляемое к современной прозе. Без ВИПов, без их скандальной хроники, ворошения постелей и интимных сторон, внимание публики не удержишь. Поэтому надо обязательно дать читателю то, что он ждет – рубрику «из жизни звезд».
Я далек от того, чтобы всю вину за это сваливать на Дезерабля. Дело не только в моде, но и в том, что крен в «документалистику» неизбежно влечет за собой подобные последствия. В художественном тексте можно писать об Акакии Акакиевиче, не пугаясь последствий. В «прозе правды» нужен большой романтический герой, нужен тип. Вернее сказать получается только тип. Потому что по документам обычно вырисовывается только типичное. Живое, индивидуальное ускользает. В итоге получаем вместо полноценного романа рассказ о гипотетическом Пекельном, который жил в таком-то доме, попал в лапы к нацистам и был либо сожжен, либо расстрелян, либо сгинул в Сибири в ГУЛАГе прямо с медведями.
Но это не так. Настоящий, художественный Пекельный сел на пароход, и уехал в Аргентину еще в 1930-м году. Стал заправским гаучо, спекулировал спиртным. Остепенился, женился, нарожал детишек. Обо всем этом еще Борхес писал в письмах.
Но это ж совсем другая история, не вписывающаяся в заданные рамки публицистики, документалистики, тенденциозной политкорректной прозы.
Сергей Морозов