Я открыл рот, но не смог издать ни звука. Мне полагалось бы кричать или ругаться похлеще матёрого пропойки, но голос исчез, оставив лишь табличку "вернусь через 15 минут". И я, подобно рыбе, мог лишь обескураженно хлопать губами и моргать глазами в недоумении. Звуки словно всосались в глубины живота, разливаясь по его мышцам и тканям суровым холодком; я невольно продолжал напрягать гортань, но она лишь ехидно и беззвучно похихикивала от того, какой я дурак.
Что на меня нашло? Секунду назад я мог выдать целую тираду, и некому было меня заткнуть, да и не находились такие смельчаки. Секунду назад, опьяненный победами и высотами, я купался в достоинстве своего голоса; я творил жизнь и судьбу, я открывал миры и создавал новые звезды! А сейчас я смолк, затих, отцвел, обрушился, лишился слов в один долгий миг... Съежился до размеров атома, погас и стал вбирать в себя свет от его нехватки; умер, но не упокоился с миром, а остался безголосым бесплотным видением, тенью нашего прошлого.
Сердце рухнуло в бездну, где его безжалостно встретили гопники с битами, отбили последнее желание что-то чувствовать и довольные, сняли с него часы и пиджак. Голос - родной мой, глубокий, басистый - трусливо бросил меня, убежал с бойсбэндом в тур по городам России, улетел с любовницей на Багамы; а я остался стоять тут, перед ней, не в силах вымолвить и простого "привет".
Черным был ее взгляд, таким черным и беспросветным, что она могла бы высосать всю твою радость и душу; отдать твои колени на съедение собакам; выкрасть ночью твоего ребенка, за гроши продать его цыганам, - и все равно остаться недовольной. Она могла вонзить этот взгляд в твою спину, вырезать "ненавижу" и наблюдать, как ты истекаешь кровью.
И я не мог ей противостоять. Она была всеобъемлюща, как земная атмосфера, без которой нет жизни; она была текуча и способна проникнуть в самые непролазные уголки естества; она была моей женщиной, но стала чужой ровно настолько, насколько я попытался вычистить ее терпкие следы. Но сейчас я не способен был даже на одно слово; до ответной же ненависти пришлось бы топать по снежному лесу километров 600, без валенок и фуфайки, с тяжёлым рюкзаком обид и непониманий.
Она, наверное, прошла по этому маршруту, истерзала душу и исколола в кровь ноги (ещё и отморозила, вероятно), но это был ее выбор. Я не мешал ей достойно уйти, стать, наконец, собой и отбросить лишние грузы. Я не терзал ее по ночам, не крутил мысли в ее голове и не напоминал о себе даже сообщениями. Я избавлялся от нее, я изобретал колесо, лишь бы не бросаться в агонии на вилы отжитого. Я создал новую жизнь и новый свет с этим колесом, но она же осталась на месте. Чужая душа - потёмки.
Отчего же мне сейчас было горько и молчаливо, словно она отняла мой голос как компенсацию за разбитое сердце? Я пытался сигналить глазами, проморгав азбукой Морзе "прости", но она делала вид, что не понимает меня. Что ещё я мог сделать, что мог сказать? Все фразы глупы, вопросы нелепы, правда жестока. Оставалось лишь молчать и ждать, когда эта убийственная встреча закончится.