Острие иглы

Нравится ли вам срывать яблоки абсурда?

Впрочем, где вы их видите?

Всё конкретно в слепо-матерьяльном, таком бюрократизированном, подчинённом деньгам мире…

Белые коридоры, сегменты ячеек операционисток, масса объявлений, пёстрый детский уголок – мир единого расчётного центра, и некто, зашедший расписаться в бумагах, и не раз кусавший яблоки абсурда за литые бока, сидит уже сорок минут, ожидая… чего? Он и сам не понимает, что делает тётка в фирменном костюме, отъединённая от него пластмассовой и пластиковой перегородкой.

Груда бумаг выползает из аппаратуры, она читает их, шлёпает печати; бумага множит бумагу, парализуя течение жизни – как законы, думает некто, где параграф наползает на параграф, комментарии тучнеют новыми комментариями, а сумма их, принятых, никак не меняет жизнь в лучшую сторону – будто она вообще, жизнь то есть, организована только для богатых, а все остальные – пища их, и не более…

Аппаратура тихо гудит, новые бумаги, покрытые убористыми сетками текста, выползают из щелей…

Птицы влетают в помещенье – чёрные птицы, несущие в клювах вороха бумаг; их оперенье посверкивает антрацитом, а клювы тяжелы, и выдержать удар такого…

Птицы роняют бумаги, и операционистка вскакивает, кружась и танцуя, подхватывает бумаги с радостным гиканье, и ликованье её подхватывают птицы, что кружатся над растрёпанной головой этой жрицы бюрократического храма; они сливаются в едином танце, уносятся куда-то…

Некто сжимает руки, вонзается ногтями в ладони; он понимает, что явь никуда не делась – вот она: конкретно-осязаема, скучна, и тётка в окошке продолжает шуршать бумагами; но птицы, птицы… Были же они?

Страшно каркая, вороны загоняли кошку под огромную дверь котельной: они налетали на неё, грозили клювами, и чёрное «карр» раздирало воздух, как крючья.

Кошка ускользала, уворачивалась, наконец, ей удалось забиться под дверь…

Удастся ли мне?

-Так, - подняла глаза тётка. – Читайте, всего четыре заявления будет. Читайте внимательно, сверяйте паспортные данные, мобильный, электронную почту.

Снова бумаги.

За соседним окном, долго и нудно, бабка объясняется с другой тёткой:

-И сказали, подавайте в суд, а я не знаю, как и где собрать бумаги, что нужны, и какие нужны, и хожу, хожу…

-Послушайте…

Ровное гудение растворяется в попытках концентрировать внимание, чтобы не сбиться с рядов мелко набранных циферок и буквиц.

Он подписывает, ему хочется вырваться из этой бумажной ловушки.

Да, - он выходит на улицу, где в раннем, сентябрьском, ещё несколько золотом – будто лето продлилось – свете нет никаких чёрных птиц, адских бумаг, и не растут деревья, дающие яблоки абсурда.

Тем не менее, есть они – неужели такая организация жизни, когда много часов приходиться проводить в ожиданиях неизвестно кому нужных справок, выписок и проч., мучаясь образами, что продуцирует бедный, не молодой, усталый мозг – может считаться естественной и логичной?

Машины летят, светофор брызжет красным, останавливая их, и человек, идущий теперь в магазин, чтобы купить примитивных продуктов, так и не может понять – были всё же птицы? померещились?

…не есть ли пресловутый тоннель, якобы виденный многими, пережившими клиническую смерть, последняя, исступлённо-напряжённая работа мозга? Ведь он ещё жив, а недра его, бездны с лучевыми высверками, туго затянутые нейронные сети едва ли известны до последней йоты.

Птица черноклюво разевает пасть, преграждая вход в магазин, где не купить яблок абсурда.

Никто не видит её – ни старик, выходящий с авоськой снеди, ни молодая мамаша, выкатывающая коляску, ни пожилой, красномордый пузан, который тащит сумки, переполненные различно упакованной едою.

Но я же вижу – вот она, птица, и если взлетит сейчас, то…

Она взлетает, вход в магазин освобождается, и когда некто через пятнадцать минут выходит с хлебом, макаронами, кефиром в пластиковом пакете – больше не появляется, позволяя ему свободно вернуться в квартиру, чтобы жить ещё какое-то время.

Жить в мире, столь густо загромождённым бюрократической мебелью, в мире такого количества условностей и неясностей, что все разговоры о свободе не ценнее средневековых споров о количестве чертей, способных уместиться на острие иглы.