Кладу из кирпича стену дома и нет-нет да поглядываю, как идут дела у соседа. За травянистой стежкой-дорожкой еще прошлым летом вырос особняк с мезонином. А сейчас Алексей Константинович наводит лоск на стены его.
По советам врачей, которые оперировали недавно его легкие, следовало бы соседу сидеть с книжкой в руках в тени сада и не утруждать себя никакой работой. Да разве такой человек, как Константиныч, усидит без дела! Едва окрепли руки, взялся за мастерок. Сегодня сосед штукатурит кладку, а затем разлиновывает ее бороздами. Клинопись их строга и неповторима. И вкус, и мера выдержаны в ритмике рисунка. Вроде б не хитра выдумка, а как облагородила фасад дома. Я не устаю хвалить соседа. И он решает не остаться в долгу.
- Пора комиссию вызывать, разряд присваивать. Вон уж какую стену осилил.
Стена моя всего лишь до окон, и можно принять слова эти за подначку, но вольно истолковать их и как желание приободрить меня. Уж очень доброжелательная улыбка у соседа.
- Настоящий-то каменщик уже печку бы сложил, да чаи распивал в этом доме, - ворчу я.
- Да-а, - вздыхает Константиныч, и, зыркнув, нет ли поблизости бдительной супруги, сворачивает самокрутку. – Настоящего-то каменщика ныне – пойди-ка, поищи. А были, были… Помню, у нас в Полянах…
Он смотрит вдаль, за Оку, где крупинками взблескивают крыши родного села, и начинает один из тех рассказов, которые помнятся долго. Как говорится, за что купил, за то и продаю.
В начале войны, когда Алексей Константинович был еще просто Лешкой, любили пацаны по вечерам, притаившись у конюшни, где собирались покурить старики, послушать бывальщину. Вспоминали – всяк про свое, о разном. А печник дядя Осип (дядей Осей звала его ребятня) – об одном и том же, о Петербурге, куда в молодости уезжал на заработки. Доверяли ему в столице самую сложную кладку. Как любил повторять он, если б не тогдашнее умение бойко работать, жил бы и сейчас припеваючи в стольном граде Питере, да видать не судьба…
- «Ты Осип-каменщик?» А куда денешься? – «Я». «Нишу можешь заложить кирпичом старинной кладке под стать?» «Могу». «Собирайся, поедешь с нами. Вопросов не задавать».
Когда стали выходить на улицу, надели повязку на глаза и сняли лишь сойдя с экипажа и спустившись куда-то по лестнице. По каким улицам петляли – Бог весть.
В просторной богато убранной комнате Осипа ожидали два молодых щеголеватых господина и с ними девица. В белом платье, в белых туфельках – как на свадьбу. Красоты не броской, но из тех, на которых глянешь однажды – и не забудешь вовек. Глаза синие-синие, а в них, как сгусток – ожидание невесть чего. От этих глаз неуютно стало вдруг Осипу до того, что решил прикинуться неумехой. Да поздно, поздно было ловчить, уж очень несговорчивы оказались хозяева. И тогда, наплевав на уговор, он брякнул:
- А в нише-то что?
- А в нишу встанет она, - холодно пояснил тот, что повыше ростом.
Окоченел Осип до мелкой собачьей дрожи, еле справился с ней:
- Нет уж, увольте, господа хорошие. Отродясь такой работы не делал, рука не поднимется.
- Воля твоя. Или уедешь с капиталом, или не уедешь совсем.
- Нет, - торопливо сказал Осип. Такую красоту губить… Нет, не возьму грех на душу. Вы ж крещеные люди. И я хрестьянин. Неужто нельзя договориться по-человечески?
Упорствовал Осип до тех пор, пока те двое не решили промеж собой: прикончат ли каменщика в одночасье, или окажется соучастником тайного действа – все равно не проболтается. Так что пусть знает правду.
Закадычными друзьями были с детства двое парней и одна девушка. Жили без раздоров, душа в душу. Пока не пришла пора сделать выбор: с кем подруга пойдет под венец. Она отказалась сделать это сама. И каждый из них оказался не в силах пожертвовать своим счастьем. Так длилось долго и безнадежно. Не по злодейству – по доброй воле избрали они этот выход. Не так ли?
Девица едва приметно повела бровью в ответ, что можно было истолковать как угодно.
Раствор и кирпичи подали тотчас. Девица поцеловала обоих, как пава прошествовала и встала в нишу, вытянувшись в струну.
До самой последней минуты Осип надеялся, что это всего лишь дурной спектакль. Только начнет он класть перемычку, а кто-то из двоих и сделает ему знак: «Довольно»! Ну, может быть, не на первом, а на третьем… седьмом ряду старинной фламандской кладки…
Бледное пятно девичьего лица маячило в полумраке как призрак. Осип старался не глядеть на него, а руки привычно творили свое дело. Ночь была на излете. Все очень походило на дурной сон.
Его отвезли домой на рассвете все с той же повязкой на глазах. Расплатились щедро, взяв обещание молчать. На другой день Осип уехал из Петербурга.
С той поры он не положил в стены ни единого кирпича. Клал у себя, на Рязанщине, только печи. Красивые добротные печи, греющие кое-кого из селян и поныне.
Лишь однажды, много лет спустя после кошмарной ночи, навестил Осип северную столицу. Была у него тайная надежда: может подскажет чутье, в какой особняк привозили его. Исходил, улица за улицей, едва ли не весь город, но тщетно…
Как рассказывал Константиныч, рядом с худощавым дядей Осей дядя Коля Епишин выглядел этакой глыбищей. Он ходил по селу, заложив за спину толстую палку и натужно отдувался на ровном месте. Когда-то он тоже уезжал на заработки в Петербург, и внезапно вернулся среди лета в родные Поляны. Но об этом – особая история.
Однажды хозяин, у которого работал Епишин, спросил, сможет ли он поднять и пронести на себе груз в двадцать пять пудов. Да не просто перетащить на двадцать сажен, а развернуться с ношей на месте и возвратить ее обратно.
- Кто его знает? – раздумчиво ответил Епишин, поглядев на ладонь, в которой шутя выжимал сок из зеленых яблок. – Попробовать можно. Да было б на чем. Не кобылу же таскать на себе.
- Об этом – не твоя забота, - обрадовался хозяин. – Все приготовим в лучшем виде! Ну, а уж если сдюжишь… Если выиграем пари, расплачусь по-царски!
Чугунную болванку с прикрепленными к ней ремнями и крючьями, чтоб держалась на плечах, привезли без промедления.
- Тут тебе и сбруя, и возок, - пошутил кучер, с сомнением покачав головой. И трое суток кухарки хороводили вокруг Епишина, ублажая его нешуточный аппетит.
Состязание назначили на утро. По словам хозяина, заключил он пари с одним из приятелей: чей работник сильнее. На большую ставку поспорили.
И вот заполнила открытый манеж празднично разодетая публика. На краю сколоченного по этому случаю помоста тускло посвечивала болванка.
Оглядевшись, Епишин без труда вычислил соперника. Борцовская фигура его с покатыми плечами и мощной шеей приметно выделялась среди публики.
Кинули жребий. Почин достался «борцу». Он скинул костюм, оставшись в черном трико. Могучий торс атлета вызвал оживление среди дам. Медвежевато, вразвалку подойдя к помосту, он с минуту постоял перед грузом в полной тишине. Приладил на плечи крючья и, крякнув, медленно распрямился.
Он шел, чуть пошатываясь. И, глядя, с какой натугой соперник передвигает ноги, Епишин решил про себя: «Не донесет»… Однако, вот и контрольная черта.
Теперь предстояло самое трудное – развернуться. «Борец» тяжело потоптался на месте. Болванка словно сковывала его тело, не давая совершить маневр. Наконец, он чуть наклонился в развороте. Но этого оказалось достаточно, чтобы груз властно повлек его в сторону. Сделав отчаянную попытку удержаться, «борец» кулем завалился на бок. Удачно, что на бок, если бы вперед – наверняка придавило бы на смерть бедолагу.
Ойкнули дамочки. Публика зароптала. Под этот ропот седовласый господин, заключивший пари с хозяином, заявил, что не настаивает на прежних условиях. Если сможет Епишин поднять груз с земли и донести обратно до помоста, будет считаться, что он одержал верх.
Епишин не согласился. Пусть возвратят груз на место, а дальше – по уговору.
Несколько служивых, не слабых на вид, подбежали к болванке. И так брались за нее, и эдак – ни с места.
Послали за лошадью… С помощью хитроумного блока кое-как водворили болванку обратно, на помост. Распорядитель громко, как в цирке, объявил:
- Николай Епишин!
И, неумело поклонившись собравшимся, Епишин нацепил на себя «сбрую».
Распрямился едва-едва и, чувствуя, как вжимает его в землю страшная тяжесть, сделал не шаг, а скорее полшага… Пока шел целую вечность до заветной черты, об одном молил Господа: «Только б в глазах не потемнело».
Когда поворачиваться стал, все грехи молодости вспомнил разом, повторяя про себя: «Господи, спаси и помилуй мя, грешного. Только не дай, чтоб развязался пупок».
… Вот уж краем глаза уловил помост, замершие ряды публики… Вот уж осталось совсем чуть-чуть развернуться…
Едва Епишин добрел обратно и скинул с себя болванку, как помост с грохотом разлетелся и приветственный гул толпы заложил уши.
Первым к Епишину подбежал хозяин, облапил, трижды расцеловал:
- Ну, Никола, озолочу!
Три дня обмывали победу Епишина в лучших столичных ресторанах. На четвертый, проспавшись, хозяин с грустью сказал:
- Вот тебе, Никола, как обещал, тысяча семьсот рублей. Волен ты ныне хоть у меня оставаться работать, хоть уйти, куда душа желает. Очень не хотелось бы отпускать тебя, да знаю – по дому тоскуешь…
Богатым человеком вернулся Епишин в родные Поляны. Избу поставил новую, большое хозяйство завел, и никуда с тех пор не отлучался дальше Рязани. Вот только здоровье наклонилось у Епишина. Под старость совсем замучила его заработанная вместе с богатством грыжа. В войну ходил он медленно. А когда случался приступ, валился на спину – в снег ли, в грязь ли и воздевал кверху ноги.
Жил Епишин через два дома от Лешки. Однажды мать сказала ему:
- Дядя Коля просил помочь дровишек из лесу привезти, ему и нам, одним возом.
- Лесник-то разрешит ли?
- Да кто здесь дяде Коле указчик!
Зашел Леша к Епишину, как договорились, спозаранку. Тот еще позавтракать не успел. В одной руке держал вареную картофелину, в другой – треску соленую. Картофелины летели в рот нечищеными, а рыба словно была вовсе без костей. И яйца вареные не лупил – скорлупа похрустывала на зубах. Очень дивно было смотреть, как завтракает дядя Коля.
Из той поездки привезли они толстенных бревен. Ворочал их сам Епишин, доверяя Лешке класть в сани лишь тонкомер. И жарко было потом в избе от смолистого сушняка.
- Ма, - разомлев от тепла, спросил Лешка. – А почему у дяди Коли нет детей?
- Как же, было у него два сына. Да чем-то не потрафили отцу, сильно на них осерчал. Обоих перекинул на улицу через запертые ворота да прикрикнул, чтоб ноги их больше не было в его доме.
- Маленьких через ворота?
- Женихи уже были. Как ушли в тот день от греха подальше, так и не слыхать с тех пор, где они.
Рассказывает Алексей Константинович не торопясь, и, слушая его, я начинаю сомневаться: да полно, не выдумка ли все это? Но столь бесхитростна его интонация и простодушно выражение лица, что вскоре думается о другом. Сколько же было на Руси Великой таких богатырей, если память о многих из них осталась лишь в устных, отнюдь не долговечных рассказах.
Впрочем, разве не из этих мещерских далей вышел знаменитый Илья Муромец? Не по этим ли пологим холмам вдоль Оки гнался за татарской ордой легендарный Евпатий Коловрат?.. Только одним богатырям суждено было прославиться на поле брани за родную землю, а другим – всего лишь на манеже, на потеху праздной толпе. Оттого, наверно, и оказался короток век у такой славы. И вместо былины про дядю Колю Епишина пишу я бывальщину.