Все лето ремонтировали баню. И вдруг прошелестел слушок: к этой пятнице веники готовить. По пятницам здесь мужской день. По субботам, как везде в деревнях заведено, - женский. Даже в городе, при ванне, тело тоскует без жгучего, до костей пробирающего духа парной. Ну, а на селе без бани – и вовсе маета несусветная.
Банщик Виктор в нарядной рубахе, одетой по случаю премьеры, так и лучится улыбкой. Новые лавки сияют свежевыструганной желтизной. Аккуратной горкой сложены шайки. А над всем этим – стойкий древесный дух, побратавшийся с запахом березовых листьев. Лепота!
Днем в бане, главным образом, стар да млад. Но живучи и в эту пору традиции мужского схода. Нет такой долетевшей до села новости, которую не обсудили бы, рассевшись по лавкам. Выступают без протокола, а потому стесняться в выражениях не привыкли.
Говорят про проклятую «дыру в небе» над Антарктидой и про Ивана Коровина, который замучился таскать в брюхе ножницы, оставленные там хирургом по рассеянности год назад, про шансы претендентов на пост президента США и про то, что получилось, когда лесник Андреев пошел на пасеку, позабыв застегнуть ширинку…
Кто помалкивать предпочитает. А кого – и из предбанника слышно. Громкий, резкий голос трибуна у пасечника Николая Ивановича. Он сидит через скамью от меня, за округлой спиной Василия Васильевича. Девяносто седьмой годок пошел моему соседу, но еще держится молодцом: в лютый пар забирается на верхнюю полку.
С Николаем Ивановичем мы только что сошлись у крана. Он сказал, что, наконец, дали ему персональную пенсию и теперь-то в самый раз можно написать о нем. Не получив никаких заверений на этот счет, он сел на лавку и повел наступление с другого фланга:
- Вот взять Василия Васильевича. Все прошел! А что о нем знают? Да ничего!.. В гражданскую взяли их басмачи, весь отряд – двести человек. Всех расстреляли, он один остался в живых. Так то один случай. А он с басмачами пятнадцать лет воевал!
- Пятнадцать лет?.. Это какие же годы? – вырвалось у меня.
- Те самые! – отрезал Николай Иванович, почувствовав оскорбительное для себя недоверие. – Раньше-то как служили… Я вот три года отбухал, на год оставили еще. А там – война, с первого дня в самое пекло на границе. Да и после не сразу демобилизовали. А вы говорите!..
Разговор этот струится мимо туговатого на ухо Василия Васильевича, не задевая его. Наклонившись к соседу, спрашиваю погромче, когда же с басмачами он воевал.
- В двадцать первом – двадцать втором. Потом комиссовали. Николай Иванович намыливает мочалку, делая вид, что не слышит этих слов. Вот весь он тут. Сдается человеку, что о героическом надо говорить только так: масштабно, звонко, чтоб люди рты разевали, внимая. А иначе – преснятина…
Позднее узнал я у Василия Васильевича, как на самом деле попал он под расстрел.
- В девятнадцатом году это было, на Кубани, возле Тоннельной, - удивительная память у человека, столько поколесил в молодости по белу свету, и почти каждое местечко помнит, где был. – Надо было идти на Новороссийск горами. А кто-то и предложил: можно тоннелем проскочить, покороче. В том тоннеле и взяли нас белые, весь отряд. Загнали в ригу, часовых приставили.
Вечером пришел офицер, трезвый, глаза острые, кричит: «Выходи по одному!» Построил нас первую партию в одну шеренгу, и давай считать каждого пятого. Отсчитает – и тут же из маузера, на месте. Человек, может, восемь положил, точно не скажу. Дошел черед до Лурика. Дюжий был матрос. Ждать своей пули не стал. Как хрястнул кулаком по голове, так и опал офицерик. Лурик маузер хвать и гаркнул: «Полундра!» Ну мы и разбежались кто куда с караульными вместе.
От той поры, от генерала Краснова до сих пор – рябая отметина на шее Василия Васильевича. Зацепило осколком. Глянул я по лавкам. Неподалеку пристроился со своей культей цыгановатый лесник Николай Михайлович, оставивший ногу под Краковом в сорок пятом. Чуть дальше сидит Николай Николаевич, бывший наш банщик, с белеющим на теле шрамом на память о боях под Хасаном. С ним рядом – осторожно трет мочалкой раненую голень погрузневший Михаил Михайлович Кошуро. И в Финскую кампанию, и в Отечественную войну крутил он баранку на фронте… Вся история века расписана на жилистых, каленых терпением мужицких телах.
Выхожу в предбанник, а Николай Иванович уже там, рассказывает, помогая себе энергичными жестами жилистых рук:
- … Юзек был у меня, телохранитель, надежный мужик. Но и он растерялся однажды. Вошли в село вдвоем. А он самогона где-то достал. Я говорю – брось! – немцы! Делай, как я! Ни звука без команды! Ты влево смотришь – я вправо. Руку со спускового крючка не снимать! Так и пошли вдвоем через все село с автоматами наизготовку. Немцы едят нас глазами. А мы прем прямо посреди улицы. И ни один фриц по нам не стреляет. Известно, впереди разведка идет, боевое охранение. А у них приказ – стрелять только по главным силам. Прошли село, дали ходу. И – ищи нас свищи. Ну, говорит Юзек, штаны у меня… Вот так вот! А ты говоришь – война…
Где еще услышишь такие воспоминания?.. Только в бане.