1
С детства мой старший брат был крайне мнительным человеком. Любая случайно оброненная фраза или интонация в голосе, эпизод – что угодно, – могли вызвать в Алексее просто-таки параноидальную подозрительность, – мой брат начинал накручивать себя; а если ему подворачивался собеседник, он мог часами обсуждать, кто как к кому относится и пр.
Смешнее всего оказывались ситуации, в которые он в результате попадал, нелепейшие, чаще одного и того же рода – просто когда открывалось несовпадение его заключений с действительностью.
Вот простой пример из средней школы:
Мой брат сам загнал себя в ловушку – когда подумал, что всем каким-то образом стало известно, что он накануне тайком взял с учительского стола уже сданную работу, чтобы сделать в ней несколько исправлений. Он убирался в пустом классе после уроков, когда учитель истории уходил на обед, и никто не мог видеть, как мой брат копается в вещах на столе, но… издевательский пинок ногой под партой на следующий день – от недруга, – еще чья-то ехидная улыбка, затем очередной урок истории, где, как Алексею показалось, его вызвали специально, чтобы завалить, фраза учителя: «Если вы, молодой человек будете так делать я вызову ваших родителей», – после неудачного ответа; Алексей ломает руки, сидя за партой и слыша, как «все шушукаются за его спиной и обсуждают… что?» Он встает:
-Ну хватит уже! Зачем вы издеваетесь надо мной? Раз вы обо всем знаете, что я сделал, так почему бы не сказать об этом в открытую!
Тишина.
Тут уж моему брату было не отвертеться.
Учитель ответил совершенно спокойно:
-Что вы такое сделали, скажете после урока, – и просто продолжил читать из учебника.
Алексей всегда сам наказывал себя за грехи и одним и тем же способом – мнительностью. Из-за его странного характера я чаще оказывался для него старшим братом – во всяком случае, не советовать этому человеку «про жизнь» иногда было невозможно. Другое дело, он никогда не прислушивался к тому, что ему говорили… Относился ли я к нему свысока? Нет, скорее, усмехался про себя.
А наша мать – пока была жива – кое-как старалась мягко успокаивать его; по существу, с ее стороны все сводилось к непрестанным утешениям, поглаживаниям его по голове, которые, конечно, ничего в нем не меняли, а только укореняли. Мать еще любила повторять, что Леша, мол, очень умный – «у него все время мысли шевелятся», – и что с этим поделаешь!
Алексею всегда казалось, все вокруг только и делают, что обсуждают – его и то, что с ним связано. И уже позже, в институте и после его окончания, когда Алексей устроился на работу и женился, – все продолжалось одно и то же. Его ничто не меняло.
Занятно еще, что в его мнительности гораздо чаще отсутствовала агрессивность; даже когда Алексей говорил кому-нибудь: «Ты что-то не договариваешь, скрываешь… ну, скажи мне, кто за тобой стоит?» – он делал это чаще с нудным постоянством, а иногда и мудрым спокойствием. Позже, к двадцати восьми годам, он стал уже посмеиваться над собой, отмахиваться, говорить, чтобы на него не обращали внимания; это, однако, не означало, что он несерьезно относился к своей всегдашней подозрительности.
Когда-нибудь это должно было обернуться чем-то серьезным.
Эта история началась с того, что его уволили с работы. Он тогда работал в телевизионной компании, на ведущем канале, в информационной передаче – уже два года, он прочно обосновался на должности редактора и был на хорошем счету, чтобы, наконец, его перевели на должность диктора. Его должны были перевести с недели на неделю, как вдруг случилась совершенно нелепая история (как всегда): на какой-то внутренней презентации будущий начальник Алексея подал ему микрофон на сцене, – когда Алексей не ожидал этого. Мой брат не сразу сориентировался, не знал, что говорить (не такой уж и большой аудитории, сидевшей перед ним), перенервничал (а начальник как раз представил его как будущего диктора), стоял перед микрофоном, лепетал что-то невразумительное – в результате тот прервал его, забрал микрофон и со словами «ничего-ничего, не переживай, успокойся, ты неплохо выступил» продолжил презентацию.
Алексей не просто не успокоился – мало того, что он решил, что его подставили, – чтобы показать его некомпетентность в будущей должности, – каждое разуверение в этой версии, которое позже следовало от коллег (а также и слова начальника сразу после), он воспринимал, как обман и издевательство. Он так накручивал себя, что в результате написал ему электронное письмо, в котором говорилось, что «если вы решили таким образом избавиться от меня… должно быть, меня вообще хотят уволить с телевидения… то можно было бы просто сказать об этом в открытую, а не подстраивать такие эпизоды и саботировать меня». Еще он написал, что определенные люди, видимо, находятся в сговоре с начальником, потому что так же старались разубедить Алексея в том, что этот эпизод на презентации действительно имел какое-то значение: «По их улыбкам я понял, что они просто издеваются надо мной».
Все, разумеется, знали об Алексеевой мнительности, однако адресату письма это, так или иначе, пришлось не по вкусу. Алексей мог еще замять эту историю – вполне, – если бы когда его вызвали за объяснениями, настроил себя на положительный лад.
Однако на следующий день – когда начальник вызвал его – Алексей вел себя крайне недоброжелательно, – мне представляется этот его нудный взгляд, упорный, который я знал уже много лет, недоверчивая, пренебрежительная интонация: Алексей с раздражением выложил все, что крутилось в его голове.
-Я же сказал вам: это не было сделано с какой-то конкретной целью. Послушайте, я знаю, на вас здесь поглядывают с улыбкой из-за таких вот выдумок. Во всем остальном вы просто незаменимы. Я теперь вижу, что вы просто… навыдумывали себе. Так почему бы…
-С улыбкой? – раздраженно переспросил мой брат. – Это мне известно. Для вас нет ничего святого! Я работал здесь два года, а вам нужен только предлог, чтобы не пустить меня выше.
Он сказал, что сегодня же напишет заявление об уходе, встал, развернулся и вышел.
-Мне никогда не нравились эти люди, если честно, – говорил Алексей спустя пять дней, – я сейчас сделал важное открытие – так и должно было произойти. Хорошо, что еще полторы недели – и ноги моей там больше не будет.
-Ты же говорил, что тебе с ними хорошо. Что ты хорошо к ним относишься – по-настоящему! – это сказала его жена, Оля.
-Это была иллюзия. На самом деле они мне никогда не нравились.
-Мне, порой, начинает казаться, что у тебя крыша едет, – раздраженно произнесла Оля, – все от того, что ты опять себя накрутил. И ты не знаешь, что делаешь и чего хочешь.
(В прошлые дни Оля просто-таки готова была навешать ему оплеух, но теперь я видел, она потихоньку примиряется.
А вообще Оля всегда не просто активно боролась с мнительностью Алексея – наконец-то нашелся человек, который объявил этому настоящую войну; Оля постоянно настраивала его – резкими внушениями).
-Крыша? Неужели? – отозвался Алексей вдруг с презрительной ноткой и очень едко. – А ты забыла, как год назад Авдеев вдруг ни с того ни с сего полез в драку? Я раскритиковал его бестолковое стихотворение – он хотел его присобачить к юбилею литературного журнала. И он в драку полез… А про некрологи – забыла?
-Какие некрологи? – спросил я.
-А-а, я, наверное, тебе не рассказывал… они составляют некрологи знаменитостям – очень душещипательные, очень… – Алексей завращал кистями рук, стараясь точнее подобрать прилагательное, – …такие все, от них у поклонников слезы из глаз потекут… искренние, от всего сердца.
-Ну и что же тут плохого?
-А то, что эти знаменитости еще не умерли. Они начинают составлять звуковые некрологи, когда те, кому они адресованы, попадают в больницу. Пусть и с обыкновенным воспалением легких.
Я помедлил; потом произнес:
-Дело не в некрологах. Ты из-за них не уволился, сумел стерпеть. Ты хоть осознаешь, что напридумывал – сейчас. Никто тебя не хотел подставить.
-Это уже неважно… да, осознаю: они теперь уж что-то больно много качают головами по поводу моего заявления об уходе. Разочарованно. Все спрашивают, почему да отчего – а я молчу. Наверное, мне впрямь померещилось тогда.
Оля встрепенулась.
-Конечно, так что сходи и…
-Нет, я уйду от них, – уверенно сказал мой брат.
-Почему?
-Потому что – я же говорю… Давно уже надо было это сделать. То, что случилось – не просто так. Понимаете?Все равно не просто так. Если бы я по-настоящему хорошо к ним относился, никогда бы не подумал ни о каком заговоре. А правда знаете в чем? Никаких друзей я себе так и не снискал за два года. Да и не такая уж это выдающаяся работа, чтобы держаться за нее.
Я достаточно хорошо знал своего брата, чтобы на этом поставить точку и дальше уже воздержаться от уговоров. Это уже не помогло бы – только навредило. (У Оли было другое мнение на сей счет).
Когда я уходил, уже в прихожей, стоя возле двери, я сказал Алексею:
-Знаешь… ты очень хороший человек, – внезапно для самого себя.
Возясь с ключами, он воззрился на меня. Потом заулыбался, кисло, но дружелюбно.
-С чего ты решил?
Он был удивлен.
-…Всегда был хорошим, – докончил я.
До какого-то момента я все равно надеялся, что он останется на телевидении, однако Алексей с непонятным упорством довел свое увольнение до конца.
Так совпало, что мы договорились встретиться с ним в тот день, когда он должен был ехать на работу забирать вещи, – нам было немного по пути.
Продолжение следует
Tags: ПрозаProject: MolokoAuthor: Москвин Е.
Книги автора здесь