Пожалуй Владимр Пастухов наиболее точно описал текущую ситуацию.
Его статья в Repablic https://republic.ru
Жизнь без настоящего. Большевизм и самодержавие как «инь» и «ян» русской истории
Единственный способ вернуть настоящее – это реабилитировать компромисс.
Сегодня, когда вся «вовлеченная» Россия, затаив дыхание, смотрит вторую серию триллера «Хамовники-43», в которой Империя наносит ответный удар, пачками снимая с муниципальных выборов «некошерных» кандидатов, я продолжаю находиться во власти интриги первой серии, в которой были разоблачены и побеждены тайные пособники Империи. Ведь без первой серии не было бы и второй, или ее сюжет был бы другим.
История с хождением Анны (Нюты) Федермессер во власть – как хороший коньяк: со временем только растет в цене. Чем меньше эмоций, тем глубже смысл. Если бы этой истории не было, ее надо было придумать, потому что она, несмотря на свою кажущуюся уникальность, для сегодняшней России является типовой. Выборы в Хамовниках поставили российский политический класс перед зеркалом. К сожалению, на мой взгляд, ни одно отражение в нем не оказалось безупречным. Дело, как всегда, не столько в произнесенных словах, сколько в интонациях. Эти интонации обнажают невероятную степень озлобленности и разобщенности российского гражданского общества, что делает его совершенно безопасным для режима. С таким багажом далеко от станции «Дно» не уедешь, какой бы локомотив ни прицепила история-стрелочник к этому составу.
Воспоминание о будущем
Мне до сих пор не очень понятно, зачем Нюта Федермессер согласилась участвовать в этой игре, зато я прекрасно понимаю, почему она решила из нее выйти. Признаюсь, наверное, на ее месте я бы отказался баллотироваться куда бы то ни было. Но не потому, что считаю недопустимым конкурировать с Соболь или Митрохиным (о нем как-то все забыли в общем хайпе – а, кстати, зря), а потому, что не люблю оказываться в ситуациях, контекстом которых я не управляю. Слишком высок риск превратиться в объект манипулирования.
Сама идея участия оппозиции в выборах оказалась в значительной степени дискредитированной. К сожалению, не все плохое в этой истории можно списать на «кровавый режим». Это звучит дико, но в России снова и снова приходится объяснять, что линия разделения добра и зла проходит не по границе разделения идеологий. Как можно быть «дельным человеком и думать о красе ногтей», так можно быть сторонником авторитарного режима и вполне порядочным человеком в частной жизни. А можно быть пламенным борцом с режимом и человеком неприятным буквально во всех отношениях. И одно не компенсирует другое.
Вся эта история в целом оставила неприятный осадок и напомнила мне другую, давнишнюю и очень личную историю. В самом начале 1990-х я с небольшой группой молодых сотрудников вслед за своим учителем Борисом Ковалем (старшим братом писателя Юрия Коваля) перебрался в новый академический институт. Борис Коваль был человеком во всех отношениях замечательным, а для советской гуманитарной академической среды – просто уникальным. За глаза мы называли его «академик с человеческим лицом». Но сейчас речь не о нем, а об институте, куда он нас привел.
Это был ведущий научный центр с несколькими сотнями сотрудников, обитавших в старинном особняке с несчастливым адресом в самом сердце Москвы. Адрес его и сгубил – когда в стране начался полный «приватизец», здание в Замоскворечье стало предметом изощренной борьбы изголодавшихся «академиков». Тут как раз и подоспели демократические выборы, оппонентом Коваля стал лидер неожиданно активизировавшегося профкома. Коваль по нынешним представлениям был закоренелый коллаборационист – из старой академической гвардии, со связями в президиуме и секретариате РАН, снисходительно аристократичный и пренебрежительно демократичный. Его соперник был человеком из народа, он требовал справедливого распределения арендной платы от сдаваемых дирекцией коммерсантам помещений. Он измерял, изобличал и возбуждал. С его подачи академические массы, бросив на время исследования, стали жадно умножать метры на доллары и делить на списочный состав.
Выборы были «апофегейными» в духе времени. В душном актовом зале разыгрывалась драма шекспировского масштаба и кипели соответствующие страсти. Вся многолетняя безупречная репутация Коваля была поставлена под сомнение. Его обвиняли в неблаговидных поступках и еще больше – в неблаговидных намерениях. Институт раскололся почти поровну. В конечном счете Коваль выиграл с перевесом в четыре голоса, в том числе задействовав институтский «административный ресурс». Но, когда страсти чуть улеглись и настало время победителю выступить со своей финальной программной речью, он вышел и сказал: «И вот теперь, когда подсчитаны голоса и я избран директором, я хочу вам сказать, что я больше ни минуту не хочу оставаться руководителем этого института и этого коллектива». Победа в итоге досталась «третьей силе», а мы – молодая команда – получили нравственный урок на всю жизнь.
Во всей этой свистопляске был один смешной эпизод. В кульминационный момент дискуссии, когда подсчитывалась возможная доходность институтского метра на институтскую душу, одна экзальтированная дама встала и задала вопрос ко всем кандидатам: а какую последнюю художественную книгу вы прочитали? Зал от неожиданности поперхнулся, оторвавшись от калькуляторов. Борец за справедливое распределение метров ответил, что так занят борьбой за права институтских масс, что у него не остается времени на чтение. Затем настала очередь Коваля, и он сказал, что по крайней мере последние пару недель он перечитывал одну-единственную книгу – роман Сартра «Тошнота».
Мораль сей басни такова: за справедливость и демократию надо бороться так, чтобы потом, после победы, не было мучительно тошно за бесцельно растраченные силы.
Предсказание прошлого
Задача, которая стоит перед российским демократическим движением, намного сложнее, чем это может себе представить самое изощренное воображение. Мало того, что ему надо справиться с глубоко укорененной традицией русского самодержавия, так надо еще суметь не попасть под влияние не менее укорененной и не менее опасной традиции русского большевизма.
Если о необходимости покончить с русской самодержавностью не написал только самый ленивый либеральный публицист, то об угрозе рецидива русского большевизма вспоминают нехотя и в основном только в ложном дискурсе критики современных русских коммунистов, которые давным-давно не коммунисты. В то же время большевизм, как и самодержавность, является одним из столпов, на которых держится знаменитый русский мир. Не тот декоративный «русский мир», которым Россия приторговывает сегодня оптом и в розницу на постсоветском пространстве, а настоящий русский мир, который гнет через колено российскую государственность, неизменно сворачивая ее в один и тот же бараний рог после любой самой радикальной революции.
По сути именно самодержавие и большевизм во взаимодействии друг с другом закольцевали русскую историю последних полутора столетий в стальной обруч, из которого она, как ни дергается, вырваться не может. Большевизм неразрывно связан с самодержавием и поэтому, несмотря на свою внешнюю схожесть как с европейским социализмом, так и с восточным коммунизмом, является сугубо русским феноменом. И русское самодержавие, и русский большевизм растут из одного культурного корня. Они как «ян» и «инь» русской истории последних двух столетий, где самодержавие – «ян» (активное, форматирующее начало), а большевизм – «инь» (пассивное, разрушающее начало). Как и положено настоящим «ян» и «инь», самодержавие и большевизм постоянно перетекают друг в друга. Самодержавие начинает действовать с определенного момента как разрушительная сила. Большевизм в этот момент выступает в качестве активного, созидающего начала. Потом они меняются местами, победивший большевизм перерождается в новое самодержавие, и история повторяется на новом уровне.
В некотором смысле большевизм является проекцией русского самодержавия на формирующееся гражданское общества. Это тень самодержавия – маленькая в зените и гигантская на закате. Ошибка состоит в том, что «тень» привязывают к тому объекту, на который она падает, то есть к обществу, а не к тому предмету, который ее отбрасывает – то есть к государству. Большевизм рассматривается как общественное движение, которым он на самом деле никогда не был. Он лишь опосредствованно связан с русским обществом, но зато самым непосредственным образом – с русским государством. Это изнанка самодержавия, обратная сторона «русской луны». То есть в определенный момент самодержавие раздваивается и создает свою виртуальную back up копию, которую, как вирусную закладку, размещает внутри формирующегося гражданского общества. Не являясь действительной частью этого гражданского общества, большевизм, тем не менее, подминает его под себя и возглавляет инстинктивное движение этого общества против самодержавия. Парадоксальным образом победа такого общества-вирусоносителя приводит, в конечном счете, к воспроизводству самодержавия в следующем поколении.
Как обратная проекция самодержавия, большевизм является по своей идеологической природе крайним радикальным анархизмом. Разумеется, истоки русского большевизма надо искать не у Ленина, а у Кропоткина и Бакунина – недаром Маркс так много сил тратил на борьбу с последним. В большевизме самодержавие маскируется как свое самое полное и последовательное отрицание. Большевизм бескомпромиссен к самодержавному государству, он отрицает за ним право на какую-либо позитивную функцию, он не признает за ним никакой иной роли, кроме подавления, эксплуатации, коррупции, воровства и прочего. Поэтому он всегда требует его полного уничтожения «до основания, а затем». Соответственно, любая форма коллаборации с самодержавием является недопустимой. Большевизм, внедряясь в общество извне и являясь не столько частью общества, сколько изолированным сектантским движением, созданным по образу и подобию самодержавия, с первых же шагов начинает войну на два фронта: как с породившим его самодержавием, так и с приютившим его обществом. Он требует от общества безусловного подчинения своей «политической максиме», немедленного и полного разрыва всех связей с самодержавием. Те общественные элементы, которые не готовы следовать этой «максиме», объявляются оппортунистическими.
Проблема в том, что, как только общество подчиняется требованию большевиков и порывает полностью все связи с «абсолютным самодержавным злом», оно теряет свою самостоятельность, перестает быть «политическим субъектом». Если самодержавие атомизирует общество снаружи, подавляя его, то большевизм расщепляет его изнутри, внедряя в общественное сознание бациллу классовой ненависти (к эксплуататорам, чиновникам, мздоимцам и так далее). Расщепленное общество не способно контролировать государство. Это в некотором смысле естественно, так как нельзя контролировать то, чего в принципе не должно существовать. Поэтому, когда ведомое большевиками общество создает, наконец, новое государство на месте старого, это государство оказывается таким же самодержавным, как и его предшественник. Просто тень материализуется и и становится непроницаемой для света. Через какое-то время у нее отрастает собственная тень, и все повторяется.
Возвращение настоящего
Русская жизнь – это бесконечная борьба прошлого с будущим, в которой потерялось настоящее. Настоящее как время и настоящее как действительное. Исчезновение настоящего в конечном счете есть следствие русского максимализма, абсолютизирующего зло, делающего борьбу со злом профессией.
Казалось бы, что в этом плохого? Проблема в том, что в реальном (действительном) мире нет абсолютного зла и абсолютного добра. В нем господствует релятивизм, в том числе, увы – нравственный («кто из вас без греха, первый брось в нее камень»). Абсолютные категории существуют только в идеальном мире, то есть вне времени и пространства. Русский большевизм есть радикальное идеалистическое течение, уходящее корнями далеко в русскую духовную традицию. Недаром Бердяев считал русских эсхатологическим народом, живущим мечтами о потустороннем мире. Поэтому стоит убрать из жизни относительность (в том числе оценок и суждений), как настоящее во всех смыслах слова ускользает.
Единственный способ вернуть настоящее в русскую историю – это реабилитировать компромисс. Компромиссы, недопустимые с точки зрения плоской политической арифметики, являются жизненно необходимыми с точки зрения высшей политической математики. Только компромисс может помочь русскому обществу вернуть себе свою субъектность и пройти между Сциллой русского самодержавия и Харибдой русского большевизма.
Было ли выдвижение Федермессер продуманным шагом режима с целью не допустить победы Соболь на выборах? Почти не сомневаюсь, что да. Понимала ли Федермессер, что режим готов оказать ей поддержку ради того, чтобы не допустить победы Соболь? Почти уверен, что да. Мог ли и должен ли был Навальный критиковать Федермессер за то, что она де-факто помогает режиму предотвратить избрание Соболь? Безусловно. Имел ли право Навальный и десятки других либеральных «ломов» (лидеров общественного мнения) требовать от Федермессер отказаться от участия в выборах и ставить знак равенства между Федермессер и режимом? Нет, не имели. Потому что зло не абсолютно и имеет градации, а сотрудничество с режимом не равно соучастию в его преступной деятельности.
Не видеть этой градации – значит продолжать находиться в парадигме русского большевизма. И в этом смысле либеральный большевизм ничем не отличается от национал-большевизма или социал-большевизма. Если свержение режима любой ценой является единственной и самодостаточной целью демократического движения, то такая тактика «выжженной политической земли», не признающая наличия каких-либо нейтральных зон между обществом и самодержавием, является в принципе оправданной, так как она обоих загоняет в угол, в котором они рано или поздно должны уничтожить друг друга. Но если целью демократического движения действительно является демократия, то такая тактика абсолютно провальна, потому что единственным результатом взаимной аннигиляции общества и государства будет восстановление переформатированного самодержавия.
Только переход от черно-белого восприятия режима к цветному, отказ от приравнивания коллаборационистов к «военным преступникам» может содействовать формированию гражданского общества, способного контролировать власть. И эта стратегическая цель важнее тактических задач. Допустим, Соболь проиграла бы Федермессер – это означало бы тактическое поражение демократического движения в борьбе с режимом, который переиграл бы его в данном конкретном случае. Но сам факт цивилизованной дискуссии и даже просто приход во власть, пусть даже весьма условно, таких людей, как Федермессер, означал бы стратегический выигрыш движения, которое таким путем создало бы плацдарм для будущих сражений. Такова диалектика русской истории.
Владимир Пастухов.
