«Ясеневый шкаф, цвета слоновой кости, был распахнут. Букетик лаванды, кукольно перевязанный узкой шёлковой лентой, одиноко вял на столе. Трёхэтажная коробка конфет — одна другой лучше, вкуснее, краше — початая. Матово посверкивая узорчатой фольгой, возлежала на крышке фортепиано. Два бокала. И бутыль — красное, сухое, урожая 2011. А точнее, Lavacchio, «Cedro» Chianti Rufina DOCG Riserva, 2011. Подсыхали бордовыми потёками на пузатых стенках. Комната выглядела пустынно и брошено. Ветер мял и втаскивал на балкон воланы тюля. Качал застеклённой дверью. Врывался вихрем внутрь помещения и, прохаживаясь по-хозяйски в углах и полках. Выметал крупинки чужого бывшего счастья. И плохо убранной пыли.
Матового остекления — с богатым фацетом — полотна двустворчатой. Раскрытые, словно жизнь в личном пространстве. Личная жизнь. Уже не была не только тайной. Но и обычным формальным «стансом». Закутком jardin secret. Открывали роскошный вид на гостиную. Заставленную — впрочем, просторно и прихотливо — мебелью, кою в простонародье именуют «дворцовой». Овальный стол, с восьмью стульями. Гамбс, да и только! Зеркальная горка, сервант с массивной тумбой. Всё — витое, резное, инкрустированное. И из вишни. Диван и пара кресел вполне довершали картину мира — «жизнь удалась!» Гостиная тоже смотрелась чуть одичало. Разорения — подобно спальне — не наблюдалось. Но и дух благочестия и преуспевания — казалось — вот-вот начнёт выветриваться. И покидать пенаты — в слезах и истериках…
Для того, чтобы «оторвать от слежки». Достаточно не взять с собой мобильник. Эту элементарную истину сказал ей один старый человек. И она тут же поняла — что он имел в виду. Контроль, сопровождение, слишком тесный контакт. Она жила в этом, и очень давно. В её голове вечно ковырялись в поисках крамолы. В душу захаживали — попросту и не вытирая ног. Локации круглосуточно высвечивались на карте жизни. И — О, нет! — не от горячей любви и беспокойства. Которое должно проистекать из любви. А от недоверия к себе. Тот, кто владел ею, себе не верил никак. И мир делил на — «те, что меня обожают и не выстрелят в спину». И — «та, что может пропасть». Она и была — «та».
Когда-то это свойство казалось трогательным, почти милым. Он так выражал свои чувства. О наличии которых иногда упоминал. Чаще, противоречил. Но время шло, и тотальное «крышевание» стало тяготить. Она всё чаще срывалась, в скандал, крик. Он молчал, терпел. Пережидал бурю и всё возвращалось в исходник. На короткой цепи — обитая всегда в пределах внутреннего взгляда — она продолжала жить. Его нескладным и сутолочным бытием. Он считал обязательным вовлекать её в свой запутанный, иллюзорный мир. Друзья, товарищи по работе, приятели детства. Далее, супруги и любовницы, выше перечисленных. А также, дети, зятья, невестки, сваты, собаки, коты, певчие птицы.
Она была в курсе, что посадила по весне неприятная ей, чуждая всем естеством и внутрянкой, жена N. И какой урожай намеревается собрать по осени. Переживания сволочной S, так же приводились в качестве примера тяжкой доли одинокой женщины. Словно, в упрёк. Бестолковые отпрыски его коллег и знакомых — отчего-то! — должны были ожидаемо исторгать из неё сочувствия и интерес. Будто, её судьба патокой обмазана! Любые перемещения и новинки в карьере, медкнижке или паспортных данных обморочно огромной толпы его соплеменников. Неминуче отражались — а как ещё?! — на её невзрачных буднях.
Ей сообщались неприятности и болячки многочисленной свиты — «тех, кто не выстрелит». И недоумевали — «отчего она так равнодушна к бедам людским?»
Старик, который раскрыл тайну мироздания. Не знал какой пласт своротит одной тихой фразой. Его правда была проста и незамысловата. И он говорил о своём. И однако. В тот же день. Вернувшись домой, она покидала вещи в сумку. Скоро прошлась по вылизанному гнёздышку, в которое столько вложила. И в котором столько пережила. И покинула юдоль. В неизвестном направлении.
На дубовой галошнице, с изящными латунными ручками. В прихожей. Остался лежать сотовый телефон…»