Ну ладно, бренность. Хоббит и Бренность, хотя это звучит хуже.
Бренность всего сущего подстерегает бедного толстозадого за любым углом. Даже за угол сворачивать не надо. Только свой толстый зад где-нибудь пристроишь, как сразу наваливаются желающие узнать, не поменял ли владелец зада своих распоряжений, и как имущество будет делиться в случае его, попастого, безвременной кончины.
О том, что делать с моими деньгами, когда меня уже нет, хотят знать все. Страхователи, работодатели, банк, который я ссужаю деньгами, банк, который ссужает деньгами меня, банк, в котором у меня ипотека, банк, в котором у меня ничего нет, но мне лень им это сказать, пенсионный фонд, еще один пенсионный фонд, пенсионных фонд (что, и этот тоже?), пенсионный фонд, в котором деньги завещали мне – что будем делать, дорогая NN, если их переживете, но всего лишь на три минуты, и не успеете дать нам исчерпывающих распоряжений? И да, не забудьте, отличная похоронная страховка. Всего от двух фунтов в месяц ваши родные и близкие не будут иметь никаких проблем с упаковкой вашей тушки в отличный высококачественный гробик.
Ага. Как же. Не будут. В этот момент самое интересное может и начаться.
На Острове дефицит. Т.е. к обычному дефициту всего и вся присовокупляется самый ужасный.
Нам категорически не хватает свежих трупов в хорошем состоянии. И без трупа, молодого, здорового и политически грамотного, нам никуда. Нет у нас без трупов будущего.
Дело в том, что несмотря на неизмеримые страдания, хоббиты – существа крепкие, и просто так не дохнут. Помирает хоббит обычно в глубокой старости по ее, старости, причине.
А что делать тем, кто до старости еще до дожил, умирать не хочет, и годами, если не десятилетиями, ждет своего часа получить донорские почти, печень, легкие или сердце? Им ведь тоже хочется жить, страдать, и в старости умереть от старости!
Т.е. с одной стороны, увеличение продолжительности жизни и предотвращение смертей от несчастных случаем (лестница практически покорена) – это такое достижение развитого капитализма, которым мы гордимся. А с другой, без молодого и задорного трупа счастье наше совсем не полное.
И поэтому у нас Opt In. Opt In это не тоже самое, что Opt Out. При Opt Out меня, может быть, хотя бы оставили в покое.
Opt In означает, что практически любой контакт с любым официальным учреждением, будь то это любое медицинское учреждение, локальный консул, DVLA (все, что касается автомобилей и т.д) начинается и заканчивается напоминалкой, что мне надо обязательно разобраться с тем, кому достанутся мои части в случае аварии, гололеда или прочей скоропостижной гибели.
Завещавших свои трупы прославляют всей страной. Это, в принципе, анонимно, но некоторые хотят знать, и потом родственники ходят в гости посмотреть, как распорядились близкой им плотью. Некоторые даже образуют новые семьи объединненые общей печенью.
Тем же, кто свои трупы от общественности спрятал, позор. Злые, жадные, нехорошие люди, которым было посмертно жаль своей селезенки. Расточители народного добра в форме персонального левого легкого и их бездушные семейства должны быть того, к ответу. Ну, или к совести хотя бы.
«Mэм, у проблемка с IT…» божий одуванчик, сидящий на ресепшн, смотрит на меня нежно. «Нам надо формы пересканировать. У вас тут галочка, и мы не понимаем, где галочка. Ваш глазик куда? Родственникам или общественности?»
Меня тянет позвонить родственникам. «Эй, дитя, материнский глаз хочешь? Не в очень хорошем состоянии, подслеповат, но может пригодится. Ты его в баночку положишь, и будешь любоваться….»
Потом я думаю о своем глазе в баночке, и как ему будет одиноко. А если общественности? Зачем мне в могиле глаз? Там все равно не на что смотреть, разве что на гроб от CoOp.
«Общественности.»
«Спасибо. It’s very kind of you, Madam. Получатель вашего глаза будет о вас всегда помнить с теплотой и благодарностью».
Я моргаю глазом. Даже двумя. Они пока мои. Все мое – и буду сидеть на этом, как жадный Скрудж, своим задом. Может, не отдавать их общественности? Нет, поздно… Или не поздно? Когда Opt In, всегда можно сделать Opt Out.
Одна из проблем с транспланталогией в том, что печень, почки и селезенка должны быть свежими, от местного, так сказать, производителя. Т.е. даже если бы мы захотели покупать запчасти в местах массовых военных действий, такая акция, морально сомнительная, была бы практически бестолковой – орган от реципиента к донору должен попасть за 2-3 часа.
А теперь то, к чему вся история и рассказывается.
У вас, в любой точке мира, где вы живете, есть какие-нибудь Angels of Hell или другие совершенно чудные мотоциклисты? Наверняка есть, они, как тараканы, есть всюду.
У нас точно есть – и когда начинается летный сезон (из-за близости Гольфстрима он не каждый год заканчивается), на дороги выскакивают десятки странненьких на своих супермощных мотоциклах и совсем без мозгов.
С чудиками, носящими за 150 (это мили, не километры), бороться можно, но нельзя. Они непобедимы. Человек, который уже едет на 150, боится штрафа не более чем еж голой попы. Поставить полицию на каждом повороте? Мы бедные, у нас на это нет денег. Посему борьба с мотоциклами ведется в качестве трогательных призывов, и все это в дохлого осла уши.
Впрочем, не все, как выясняется, потеряно.
У человека на мотоцикле есть два отличия от человека без мотоцикла.
Во-первых, человек на мотоцикле перемещается значительно быстрее. Даже в жуткой пробке, когда никакая полиция и скорая не могут пробраться, мотоцикл проедет. Мотоциклисты – идеальные кандидаты для fast delivery всего того, что надо быстро доставить.
Поэтому вместо того, чтобы бороться с гонщиками, их переименовали. Теперь они Messengers from Heaven. Это никак не мешает им носится по дорогам со страшной скоростью, но теперь у них есть цель, средство, и обоснование – чемоданчик с большой надписью Human Organs. Они больше не нарушители общественного порядка, а уважаемые члены нашего безумного community. Мы им даже дорогу уступим, они же для всех стараются.
Разумеется, от переименования мотоциклы и мотоциклисты не стали более безопасными. Но это ведь тоже не беда.
Второе отличие человека на мотоцикле – он редко живет долго. Он идеальный кандидат на донорство органов. Он всегда привезет какую-нибудь селезенку – или чужую, или свою.
…Когда-нибудь мир прогнется под нас. Прогнется и примет форму старого кресла с такой удобной, многими днями высиженной, впадины, точно повторяющей форму попы. Мы будем сидеть во впадине и думать о бренности и о том, что это хорошо, когда впадина есть.