«Ты — прощелыга и сволочь. Нет. Сначала, сволочь. А потом, прощелыга. Он что — жулик мелкий. Этот прощелыга. А вот сволочь — птица покрупнее. И я тебе ответственно заявляю — с рук не сойдёт! Попомнишь меня! Заср….» — она проорала что-то ещё. Обидное и злое. Но он уже тронул авто с места. И весь бабий пыл ушёл «в потолок».
Конфликт возник на почве «взаимной неприязни». Длительной и непримиримой. Она жила на седьмом. С рождения. Он полгода назад въехал на одиннадцатый. Она являлась хронической разведёнкой. Он — таким же хроническим мачо. Ей шваркнуло в июле сорок. Ему — сорок два, прошлым январём. В её «двухе» обитал — на постоянке — шкодливый кот. Эпизодически, такие же нескладёхи-подруги. На его целом этаже — пентхаус, мать! — непрерывно крутился шалман. Друзья, бабы, родственники. А по престольным — гам, музон и петарды. Прямо, «на» и «с» открытой террасы его этажа. Бывало, она мечтательно присаживалась к распахнутому окну. В ожидании стаи гостей, романтично мелькнувшей в оконном проёме. Пьяные женщины, от восторга на вечеринках визжали так. Что перевеситься через перила — раз плюнуть! Но, видимо, в эти моменты он придерживал их за талии. Или бёдра. Это тоже приходило ей в голову, под «умца-умца», несущиеся с верхов.
После празднеств, встречая его в подъезде. Толкаясь в лифте. Или отлавливая во дворе. Она ядовито улыбалась. И спрашивала о здоровье. Печени, простате и возросшем распространении срамных болезней. Он кривился и молча проскакивал мимо. Она надоела ему горше злой редьки!
Нынешняя стычка была по поводу юбилея его фирмы. Который догуливать весь коллектив прибыл к нему домой. Излишняя хлебосольность большого босса напрягла её уже в момент свального заезда. Из мелких автобусиков вытряхнулись нарядные мужички и гламурные тёлки. Потолкались под окнами, разбирая авоськи с выпивкой и закусью из машин. Затем, навернули к подъезду. Перебраниваясь, подзуживая и делясь на пары. Пока вздымались грузовым лифтом, ржали и пели хиты сезона. Хлопнули дверями и суматоха ушла в пятикомнатные шефовы просторы. Предвкушая бессонную ночь, она поплелась на кухоньку. Нажарила, без спешки, котлет. Достала из шкафчика бутылочку наливки. Оформила мини-банкет, на подоконнике. И принялась праздновать. Юбилей фирмы соседа с одиннадцатого!
К часу, с террасы понеслись матюги и женские вопли. В два, по лестнице промчалась обиженная и обделённая. Видимо, фирменным вниманием. Тётка.
Она не поленилась, глянула в глазок. Крашеное в медный каре, узкое платье на широкой заднице, шпильки 11 см, заплаканное лицо. Тоже, просторное. Сквозь рыдания — пожелания, разной степени приличия и доброты. Всем участникам попойки.
В три стали расходиться и она понесла грязную посуду в мойку. Пенила губку, водила кругообразно по краям и задку тарелки. Долго, до скрипа, вытирала рюмочку. Прошлась по квартирке, потушила везде свет. В темноте разложила диван. В гостиной-спальне-кабинете. Притулилась под тонким, летним одеялом. И мгновенно поплыла в сон.
Ей приснился большой дом. Красавец — муж. И двое деток, погодки. Она растит розы, в саду, на досуге. Между делом, управляя крупной компанией. Он — домосед и вольный стрелок. Натура творческая, даровитая. Художник-монументалист. Впрочем, кроме сельских ДК и столовых фабрик-заводов. Его монструозные полотна пылятся в запасниках некоторых областных музеев. И он числится в разнообразных «Союзах». Денег это не приносит. Но разве в них счастье? Она любит его до одури. И он отвечает ей взаимностью. Их дети мечтают стать «как папа»…
Она проснулась в противном липком поту. Мужем был одиозный соседец. А отпрыски — Стёпка, Ирины Иванны балбес. И Варька — мелкая заноза Фоминых, с восьмого этажа. Что ни год — то топят, напрочь! Семейка в сновидении подобралась — ад краше! Она слезла с дивана, прошлёпала в душ. Смыть привиденное безобразие — поливалась горячей, с паром, водой. И приговаривала знакомые с детства непечатыши. Тяжело, безвкусно, позавтракала. И впервые двинула на работу, без страстного желания пересечься с греховодником. Он так налюбился во сне, что видеть его довольную рожу — никак не хотелось. И однако. Причудница-судьба подсунула его нарочито в холле, на первом этаже. Возле будки консьержа.
Он увидал её. Просел от смущения. Вчерашний пир даже ему показался излишне шумноватым. И — пожалуй, впервые с момента заселения — обратился с речью. «Извините. Я не думал, что будет так громко. Немножко перепили. И поскандалили. Бывает…»
Голос у него оказался — точь-в-точь, как у ночного художника. И чуть виноватая улыбка отозвалась ярким воспоминанием о прекрасном лице монументального супруга. Она дёрнулась, осознав вдруг. Что он ей дико нравится. Так нравится, что уже согласна и на Стёпку, и на Варьку. И розы, и запасники. Покраснела, налила глаза любовью и ответила: «Да задолбали Ваши друзья. Спасу нет, от вакханалий Ваших. Когда ж это кончится?! Женился бы уж — мерин сладкоголосый!»
Сосед опешил. Развернулся — ать-два! И помчал из подъезда. Она — вслед! И кричала в спину. О любви своей, неожиданной. О тоске, бабской. Об одиноких вечерах и коте-безобразнике. Но только, другими словами.
Сизый дымок развеялся. Она, устав и вывалив в мир всю прожитую — не так, без тех — жизнь. Привалила зад на скамейку. Достала из сумочки зеркальце. Глянула на себя. Губы поджала и скрипнула: «Да куда мне. У него — вон какие. В обидах тикают, по лесенке. А я?! Уж лучше, собачиться с ним буду. Три раза — на неделе. Больше ему не выдержать. Но три-то раза — мои! А без повода — как хошь — не оставит! Прощелыга! Прощелыга и есть!..»