«Едрит-Мадрид! Горшкова, ты оху… Обалдела што ли? Если по-культурному!» — донеслось многоступенчатым эхом из глубины сада. После паузы добавилось: «Вас чо ли, в 17-том не раскулачили? Забыли или пожалели?» Через три минуты, из краснолистных зарослей орешника высунулась завитая голова — мелким бесом. И молвила, воодушевлённо: «Знала бы, что ты так разжирела. В финансовом смысле. Приехала бы с роднёй. На неделю. Жиреть. В прямом смысле…»
Горшкова скуксила щёки — «тебе только скажи!..» И двинула резвой поступью к дому. Сзади, трусила Шкурникова — некстати вспомнившая про бывшую одноклассницу, постучавшая в «личку» и напросившаяся в гости. И жаловалась на «жисть». «Нет, ты подумай! Крыжовник нынче белёсыми пятнами пошёл. Я его, правд, настоем помыла. Попрыскала, точнее, из пульверизатора. А настой — на свежем коровяке. Ну да, пахуч. Но это ж — для надобности. Так сколько ещё дождей прольёт. Да и мои, не привередливы. Сожрут, ещё в завязи. Чем не прыскай. И никакого варенья не сваришь. Уууу, ироды!»
Отставая иногда на пяток шагов, терялась — силой голоса — в дебрях и извивах тропки. Затем, с ускорением нагоняла. И вносила новые краски в повествование. «А младший, Колька. Так тот, в шестой пошёл. Ни хрена учиться не хочет. Хочет дальнобойщиком. Ему отец — Виктор мой — говорит. «Что же, раз за баранку, так и неучем можно остаться?» Правильно говорит. Верно. А тот смеётся. «Папаня», говорит. «Ты от жизни отстал». Вот ростишь их, ростишь. И такое получаешь…»
Горшкова молча вышагивала «организатором и вдохновителем», «ассенизатором и водовозом», «рулевым и кормчим». И размышляла — «долго ли эта моль надеется прогостить». Через три поворота присели на скамеечку. Пока наслаждались теньком и ароматами чубушника, «моль» успела изложить треть биографии. Про «одного кавалера, Витя не знает». Про «Валька, зараза, тыщу одолжила — пять лет нос не кажет, чтобы не отдавать!» Про «старший мой, во ушлый, менеджерову дочку — из параллельного — охомутал». С тоской внимая подробностям чужого быта, «недобитая в 17-том» прикидывала. Накормить посытнее обедом и такси вызвать. И ещё лет десять жить спокойно. Или накормить обедом, ужином и завтраком. Но уже — на всю оставшуюся «жисть». Второе, нравилось больше. Получалось строже, конкретнее и в соответствии с модным понятием «закрытого гештальта».
«А Никифор мой…» — воткнулось в мыслительный процесс. «Какой Никифор? Ты о чём?» — сбилась о чуднОе Горшкова.
«Дак, старшего-то Никифором зовут. По традиции назвали, в честь деда Витюшиного. Да и модно тогда было старинные имена давать. Коля потом народился. Уж мода прошла. Оттого, и Коля. А сынок ничо, привык уже. В школе, правд, дразнили. Доооолго. А потом отцепились. Как он в бокс-то записался. Знамо дело, в скулу получишь — любое имя родным покажется…»
И она заголосила дальше. О буйной личной жизни старшеклассника Никиши.
«Блииин!» — полоснуло откровением у Горшковой в голове, — «так мне до завтра не одолеть. Она заговорит меня — до смерти… Мне даже до обеда, не осилить. Если сейчас она начнёт вещать про свою личную, потом про Витину, про кошкину Муркину… Меня стошнит! Ей-ей, стошнит. Как пить дать!»
Они уже примкнули к крыльцу, когда гениальная идея осенила хозяйку. «Слышь, Шкурникова. Я сегодня на вернисаж собиралась. Могу с собой взять. Там такое привезли! Нигде вовек не увидишь. Мы с тобой мотнёмся — часа на четыре. А потом обратно. Ужинать и трещать без умолку. Я — за рулём. Вожу, правд, пока неуверенно. Но ты же, тётка отважная… А завтра, поможешь мне с хлопотами. По саду. Ну там, где покопать, где попилить. Полдня поработаем — потом банька. Баньку любишь?…
Куда ты, подруга? А выставка, а попариться?.. Не хочешь? Передумала? Дела срочные образовались?..
Автобус — сразу за поворотом, из посёлка. Прощевай, Шкурникова! Никифору — пламенный привет! Охомутать мало — надо и обрюхатить. Тогда папа-менеджер — навеки ваш будет!..»
Эхо понесло напутствия над участками. И счастливый смех Горшковой залил всё пространство. До горизонта…»