«Она уже была готова на всё. Это читалось в позах и выражении лица. В интонациях и походке. В потребности подладиться, притереться полностью и окончательно. Под его вкусы, привычки и желания. Он знал это. Чувствовал и видел. Это нетрудно увидеть, ещё легче почувствовать. Аура обречённости и подчинения — так прилипчива и узнаваема. И так распространена, в мире.
Ему даже не было интересно — что в деталях она ему предлагает. И на что согласна. Охотник умер в нём сразу же, как она перестала считать себя целью забега. И стала вырождаться в «приятное дополнение к жизни». Но приятного у него уже было — завались. К тому же, её он приятной не считал. Скорее, полезной. Да и это случилось так давно. Что он почти забыл, чем именно она ему пригодилась. И как оторванный лист настенного численника, мял и крутил в ладони. И искал глазами — куда бы выкинуть. Надоевшее и уже отслужившее.
Он узнавал случайно, от доброхотов и сплетников, очередные её «подвиги». Во имя его! Что сменила — полностью, кардинально — имидж, гардероб и взгляды на мировые проблемы. Что зачастила в спортзал и на танцпол. Что учит, по вечерам, беглый английский и французский, со словарём. Слыхал, что сильно похудела и посвежела. Вследствие этого. И что пока, сердце её свободно.
Иногда, они пересекались в общих точках приложения сил и талантов. И кося глаз, он рассматривал новости её фигуры, ума и вкуса. И не обнаруживал. Новостей. Всё было, как прежде. Чужое скопированное, нарочитое и мало/съедобное. Она говорила другим тоном, другим манером, другим ритмом. Но вслушиваться не хотелось. Жеманность — как и раньше, давно — перебивала весь смысл сказанного. Если он — смысл — и был. Он поменяла движения рук и плавность хода. Но зад, как встарь, норовил описывать круговые такты. Приглашая поучаствовать. В чём-то, похабном и неуместном. Она смотрела иначе, как ей казалось. Но зазывность взгляда не унялась. А только чуть притухла.
Знакомые говорили ему: «Бери! Послушнее бабы не будет. Её уже нет, как таковой. Это — спил тебя. Слепок и эхо. Как шепнёшь — так и сделает. Будет ноги мыть и воду пить. Раба. «Любви»!»
Он кривился, сплёвывал. И уходил от эпатажа и навязчивости темы. Ему всё это безумно осточертело. Если бы знали, как!..»