Шотландия Границы и Шотландия Мидлотиана (обе ее столицы, Стерлинг и Эдинбург), город и сельская местность отличались не только правилами жизни, но и манерой речи. То же самое можно сказать и о Приграничье английском. А манера речи, как известно, вполне себе формирует сознание человека.
Алистер Моффат: Двадцать и четыре (из книги "The reivers"):
Вплоть до девятнадцатого века включительно пастухи Камберленда для счета пользовались староваллийским: yan, tan, tedderte, medderte, pump (один, два, три, четыре, пять по-английски). /…/ В разных долинах имелись свои вариации: пастухи Конистона говорили tedderte, тогда как в Борроудейле использовали tethera. Это поражающее воображение постоянство демонстрирует глубокую консервативность людского сообщества холмов. И не похоже на то, что это обыкновение сохранилось только в Камберленде. Люди большей частью неграмотные, пастухи приграничных холмов, вероятно, считали так же, как это делали их предшественники – и считали так долгие века спустя после того, как долины внизу заговорили по-английски. Как все кельтские языки, староваллийский использует 20-ти разрядную арифметику. Он отсчитывает 2х20, чтобы обозначить сорок, 4х20 – для восьмидесяти и так далее. Воспоминание об этой традиции сохраняется в двадцатом веке, когда старые люди в разговоре используют кельтское построение фразы. Вместо 24 они скажут – четыре и двадцать. Происхождение двадцатиразрядной системы счета совершенно очевидное и простое – это число пальцев у человека на руках и ногах. Со всем этим рядом происхождение римских числовых символов V и X должно бы иметь иную природу, однако это не так. I – простой символ для поднятого вверх пальца. V – выемка между большим и указательным пальцем, когда вся рука показывает цифру 5, а Х – два скрещенных указательных пальца, обозначающие в сумме все десять на обеих руках.
Зачем мне это было в романе? Эта манера речи отображена только упоминанием пару раз, как художественный прием – чтоб отделить придворную жизнь и речь господина графа Босуэлла от разбойной речи его кинсменов, в частности, там, где один из капитанов Белокурого, Бернс «Вихор», докладывает ему о налете, учиненном Эллиотами на овчарни близ Хермитейджа:
«Они бродили по сгоревшему дерну, меж тлеющих кусков балок, граф раздраженно пнул затухшую головню и выругался – он едва не пропорол и без того раненую ногу, наткнувшись на что-то острое. Из черной земли, аккуратно обложенный плоскими камнями для верности, торчал охотничий нож.
- Как это понимать? – спросил он у дяди, и в голосе его заворочалась, как кабан в чаще, фамильная ярость Хепбернов, в эту минуту он здорово напомнил Болтону покойного лорда-адмирала, первого графа. – Кроме того, что следует порезать всех этих сукиных детей, коли найду?!
Болтон усмехнулся в бороду, но отвечал серьезно:
- Эллиоты. Скорей всего, Эллиоты из Парка. Похоже на повадку их младшего…
Наглость была, конечно, несусветная. Эллиоты не присягнули ему, как Хранителю и лэрду Долины, они не подписали бонд, не пытались выразить лояльность любым иным способом, хотя времени для этого у них было предостаточно. И теперь бессовестным образом покусились на его собственность, выждав его отсутствия. Но сделали это уже после того, как он повстречался с их негласным вдохновителем, Злобным Уотом. Патрику не хотелось думать, что эта каверза устроена с подачи Уолтера Скотта, но других версий не оставалось. Согласно условиям бонда, он мог затребовать от Уота, чтобы тот объявил преследование и награду за головы Эллиотов из Парка, но веры, что Уот поступит по обещанию, у него не было никакой. Злобный Уот скорей прослывет изменником – во что он ставит волю короля, он уже объяснял – чем выдаст своих подручных. Так что тут был единственный способ – именно резать, если найдешь…
- Как это было и что было сделано? – отрешившись от своих мыслей, вопросил он Оливера Бернса, который стоял, опираясь на остатки несгоревшей загороди, и хмуро следил, как граф, хромая, расхаживает взад и вперед по руинам овечьего загона. Потеря сорока голов скота для графа Босуэлла значила не столь много, как для того отношения, какое сложится к нему в Долине, спусти он это с рук.
- Это было во вторую ночь, как вы ушли, лэрд, - отвечал Бернс. – Клинков девять и десять спустилось от холма Дамы, туда, где часовня, пытались пробиться в конюшню в старом доме, к галлоуэям, само собой. Ну, порезались – отошли. Я их два раза отгонял обратно в холмы, ан лезут и лезут. А на третий раз-то – долгий свист, как у них это заведено, и отошли совсем, ровно и не было. Видать, не пони им-то запонадобились… А тут и Алекс мчится, и сам вижу – дымит за Замковым ручьем… две овчарни подожгли, с одной мы их спугнули, со второй овец успели увести. Совсем мертвых трое, лэрд, а разно покалеченных восемь и десять. Моя вина, лэрд, недоглядел. Пошел было за ними, которые с овцами – так с холмов опять черти метнулись вниз на конюшню… галлоуэев мы отбили, а овец они увели.
- Твоя вина – тебе работа, Вихор. Сам станешь ловить этих паршивцев… но отвечай, как на исповеди, кто это был? Успел увидеть?
- Эллиоты, мой лэрд. Как пить дать, они. Вон, и метку с ножом оставили…»
Другая жизнь – и другая земля, и совсем другие правила, сравнительно с двором короля Джеймса V Стюарта.
Еще историй об авторе, герое, романе, писательстве и Шотландии – здесь.