Плакала около синеокого сокола Галка. Волосы лаковы, а слова одинаковы. В голове перемолото мыслей летнее золото. Прилетала сказать ему о любви своей затемно, Оставалась в гнезде его и омлет ему делала. До мороза да мороси пела ласковым голосом. Хоть охрипла по осени, всё равно к нему просится. Дики крики под месяцем — услыхав, перекрестится. Не впускает и прячется, позабыв ее начисто, Но куда ему деть её, кружится привидение И хрипит о любви ему, я не сплю и завидую. Это дело последнее — наблюдать за соседями. Без любви ей разбуженный, я лежу. Она кружится. За стеною он молится. Гололедица. Nevermore-ится.
Плакала около синеокого сокола
Галка. Волосы лаковы, а слова одинаковы.
В голове перемолото мыслей летнее золото.
Прилетала сказать ему о любви своей затемно,
Оставалась в гнезде его и омлет ему делала.
До мороза да мороси пела ласковым голосом.
Хоть охрипла по осени, всё равно к нему просится.
Дики крики под месяцем — услыхав, перекрестится.
Не впускает и прячется, позабыв ее начисто,
Но куда ему деть её, кружится привидение
И хрипит о любви ему, я не сплю и завидую.
Это дело последнее — наблюдать за соседями.
Без любви ей разбуженный, я лежу. Она кружится.
За стеною он молится.
Гололедица.
Nevermore-ится.
