«Если я куплю платье. В поперечные полосы. То я буду казаться толще. При своих — 34 сайзе и 55 килограммах. Факт! Если же я, сделаю тоже самое. Будучи толстушкой. Эдак, кило на семьдесят-восемьдесят. То ничего, ни фига не изменится. Я буду, всё той же толстушкой. Тоже, факт! Напрашивается вывод. Имеет ли смысл сидеть всю жизнь на одних салатных листьях. Если какие-то хреновы полосы. Могут всё — к хренам! — порушить.
Если я напьюсь в «мама не горюй!» И немножко побузю. Вплоть, до забора в пункт проката алкоголиков. И посижу там в клетке, с деклассированными элементами. То моя репутация прикажет долго жить. То есть, навернётся по полной. Это — если называть вещи своими именами. Но без мата. Если же, какая другая фигня. К примеру, женского пола. Но не с хрустальной репутацией. Окажется там же. И по сходной причине. То про неё скажут — «весело живёт!» И всё! И её ставки даже пойдут вверх. На токийской бирже. И прямо после обретения свободы. Отчего такой диссонанс?!
Если, возьмём, приличный человек выучит по самоучителю тайский язык. «В алфавите 44 согласные буквы, 4 согласные вне основного алфавита (две из которых в настоящее время не используются); по крайней мере, 28 гласных форм и 4 диакритических знака для обозначения тонов. Согласные пишутся горизонтально слева направо, в то время как гласные располагаются сверху, снизу, слева или справа от соответствующего согласного…». К тому же, в диалекте кхаммыанг. Ему выплюнут, через диастему: «Падумашь! Чем удивил». И забудут про лингвистическое геройство. Через пять минут. Максимум, пятнадцать. А вот если человек, сродни кругов некультурных. Скажет целое предложение без матерных ответвлений. Его затискают в объятиях. И наградят пожизненным уважением. С каких тараканов?
Если почтенная мать семейства… Наберётся храбрости... И купит себе — на свои же деньги — вещь не слишком практичную. Ну, ботинки с задниками золочёными. Как вам такое? То про неё решат — «совсем с ума сбрендила!» И вызовут скорую помощь для буйных. И попрекать станут — при каждом случае. Когда её выпустят из заведения. А вот если какую дрянь приобретёт профурсетка офисная. Её мило пожурят. Притиснут, от чувств, в каком-нить углу. И простят глупость и безвкусицу. Мгновенно. В том числе, и учитывая отпущенные ласки. И где справедливость, спрашиваю я вас?!
Наверное. Во всём виноваты оптические иллюзии. Они дают странный эффект. Людей взвешивают на сломанных весах. Смотрят на шкалу и не понимают. Что пустое — на них — весит неоправданно много. А ценное не весит совсем. Но верят — почему-то — прибору. А не глазам своим. И не своему сердцу…»