Это рассказ. Тринадцатый ворон будет публиковаться, как и прежде. Я болела. Спасибо, дорогие подписчики!
Сумерки сгущались, как кружево и складки на платье матери Викки. Миссис Джеймс Форт была в вечном трауре, даже будь её муж жив, эта типично викторианская женщина была бы в трауре. А ещё она ненавидела свою дочь. Хотя детей было положено любить, восхищаться малютками, Викки подозревала, что своим рождением лично обидела свою мать, да эта обида так все годы и оставалась.
Миссис Джеймс Форт имела красивые тяжёлые волосы, цвета коры дуба, которые не взяла седина. Впрочем, дитя она родила в шестнадцать, а потеряв мужа она только сменила платья на иные тёмных цветов. Волосы она сначала убирала в косы, а косы укладывала на голове. Эта корона-копна волос, будучи убранными в причёску, они напоминали острую, кровавую тюдоровскую причёску, когда миссис Форт распускала волосы на ночь, они падали тяжёлыми волнами на плечи, напоминая водоросли. Викки боялась мать. Мать её упивалась горем.
Мать Викки относилась к тем "прогрессивным" женщинам, что, во-первых, радовали собственных мать, бабку и няньку. Она отлично вышивала, знала слово божье, могла цитировать библию и бросать кроткий взгляд, которого была бы достойна и сама святая Варвара с картин. В этот кроткий взгляд влюбился Джеймс Форт, как говорят. Но, возможно, он и вовсе её не любил.
Доротея, такое имя носила миссис Форт, была очень правильной, настолько правильной, что даже у их приходского священника сводило скулы и скошенную внутрь шеи челюсть от восторга.
Когда мистер Форт умер, миссис Форт смогла со спокойной душой увезти дочь в глубинку. Наверно, это было единственным решением, которое Викки приветствовала. В Лондоне было грязно, Лондон вонял, Лондон был настолько мрачным, что даже его кладбища были похожи на парки развлечений, по сравнению в туманными улицами, которые ночью пожирали своих жителей.
В глубинке оказалось не так уж и скучно. А миссис Форт, считавшая, что женщине не нужно слишком много учиться была и тем более рада. Она своим бледным лицом пугала всех жителей, а Викки бегала по полям и редким лесочкам. Она всё ещё надеялась где-то найти волка, хотя их в Англии не было со времена королевы Глорианы.
Глориана на портретах была похожа на собственную корону, она была настоящей королевой, а её тёмные глаза светились ярче бриллиантов. Новая Глориана, так предложили в парламенте называть тёзку Викки напоминала девочке больную корову. Впрочем Её Величество коровой предпочитала звать свою красавицу дочь - Алису.
Мать регулярно ругала Викки, но Бекки - милая девушка со страшным произношением всегда прикрывала дочь хозяйки. Бекки была невероятной. Она всегда улыбалась, но едва ли кто мог назвать эту рыже-конопатую девчушку глупой. Временами, её, чуть на выкате глаза (которые её ничуть не портили) утрачивали весёлое выражение и огненные искры, похожие на её волосы, блестели тайными всполохами ведьминого огня.
Итак, клубились сумерки, крики ночных птиц, столь похожие на гортанное произношение жителей глубинки, переплелись с шумом ветра, весенним серебристым звоном листвы и напряжением наливавшегося тёмной синевой неба. Было жарко и душно. Казалось, будет гроза.
Викки, с ногами забравшись на старое окно, любовалась светом заката освещавшим её волосы. Ей было как-то не по себе. Грудь сдавило томительное ожидание. Хотя её называли девочкой в её девятнадцать, Викки чувствовала себя женщиной. Она, быть может, не совсем понимала разницу, она была весёлой дикаркой, гораздо более наивной, чем её воинственная мать-христианка, знавшая грехи других людей, раньше, чем они в себе узнавали этот грех. И всё же она была женщиной. И сейчас происходило нечто удивительное.
Бекки зашла в комнату. Для служанки она вела себя излишне вольно, но девушки сдружились.
-- Гроза буу-дееет, миисс, - нараспев, как все жители холмов протянула девушка.
-- Да, - вздохнула Викки. По её произношению, конечно, было слышно высший класс.
Бекки бросила задумчивый взгляд на подругу:
-- Мне с ва-ами оста-аться? - спросила она, - Не-е, отрыва-айте око-он, миисс... - она ещё вздохнула и предложила вновь, - Мо-ожет, оста-аться?
Но Викки что-то томило, Викки что-то не давало покоя, ей хотелось остаться одной, сбросить этот гнёт и тут же разобраться в том, что это было.
Наступила ночь, стало совсем душно, все весенние запахи, а в деревне это не только розовые кусты, словно бы решили проникнуть в комнату юной девушки. И, конечно, она открыла окно. Было безветренно, но всё же лучше, чем с закрытыми окнами. Викки бросила тоскливый взгляд в небо, но луна скрылась за облаками. От туч, казалось бы, стало светлее. Она уснула на окне.
Много ли времени прошло, она не сказала бы. Просто грянул гром. И она поняла, что спит у себя в постели, накрытая двумя одеялами. В свете вспышек она увидела фигуру - кто-то сидел в кресле и это был джентельмен.
Полагалось закричать или убежать, или возмутиться, или просить джентельмена убраться. Но Викки не сделала ни того, ни другого. Видно не было ни зги, но Викки продолжала вглядываться в тёмную фигуру.
-- Доброй ночи, - послышалось с кресла.
-- Доброй, - спокойно ответила Викки, - Это моя комната, - заметила спокойно.
Из угла послышался приглушённый смех. Через некоторое время оранжевый огонёк масляной лампы осветил лицо незнакомца...
Продолжение уже завтра. Подписывайтесь