Грех жаловаться на врачей, акушеров, занятых непосредственно у родильного станка роддомовского механизма. Нет, ходят, конечно, разговоры о безруких специалистах — к примеру, наносящих родовую травму младенцу, — но не многим мамочкам так «везёт». А вот что типично, так это рабочее, агрегатное отношение к роженицам медсестёр. Тех, что досматривают послеродовые этажи. Агрегатное, но ещё и человеческое — в плане именно человеческой раздражённости.
Это сплошь молодые девочки с маленькой зарплатой, в подавляющей части списка — ещё не рожавшие. Для них кровоточащие, спускаемые с родильных залов роженицы, с завёрнутой в пелёнку только что возникшей жизнью на руках — это работа. Поток. Нудный, постоянный, проблематичный. То они попúсать не могут, то у них ребёночек сосок не берёт. Глубоко в душах медсестричек невольно всплывает автоматическая брезгливость человека неиспачкавшегося к человеку испачкавшемуся. От этих девочек ни в раз получишь даже той строгой внимательности, которой оделяет тебя врач, вдруг по какой-то причине неласковый, или акушерка в состоянии «не в духе» — те всё равно на тебе сконцентрированы, ибо отвечают за твою жизнь и жизнь младенца.
Трудно приписать нарочную вину этим медсестричкам, поскольку роль их сводится к челночным функциям официанта: ни повар, ни клиент — не ест и не готовит. Бегает от столика к столику, от столика к раздаче, от раздачи к бару, отстранённый от самóй сути пиршества. И вырабатывается механика такой беготни: за вторым столиком заказ сильно задерживается — ничего, подождут…
И ждёт роженица, как назло, с родовой ролью столкнувшаяся впервые, полчаса — час… Она не может стоять из-за большой кровопотери и свежих швов, но и сидеть в кресле, в котором её прикатили, она тоже толком не может. Извернувшись, на одном бедре она старается устроиться так, чтобы длительное терпение было сносным. Но как не меняй точку опоры, а полчаса, час — она не знает точно, сколько времени уже крючится в этой каталке — это долго. Подкатывают слёзы, и чтоб не расплакаться, она выругивается. Невесть откуда взявшаяся, также как невесть где пропадавшая до этого, возникает медсестра. Молоденькая, с выбеленными волосами и накладными по моде ресничками.
- Вы что ругаетесь?! - возмущается она, - Нам работать тут приходится, а вы ругаетесь!
- Я, конечно, извиняюсь, - прозвучало с каталки вовсе не извинительно, - но мне бы лечь. Терпеть больше не могу, честное слово.
- А что я могу? Палаты не помыты. Как мне скажут, в какую, так я вас сразу и заселю.
И медсестричка, в коротком снежном халатике, просвечивающем стринги и контур лифчика, исчезла за поворотом, где в закутке располагался пост. Оттуда доносились теперь отзвуки телефонных возмущений: «...представляешь… дурдом такой… а на тебя эти ещё и ругаются...»
Опорная нога, видать, затекла до предела, потому что роженица медленно, с приостановками, поднялась и медленно же сделала три шага к окну. Оперлась на подоконник на локти, и так расслабила таз. Мышцы на её лице довольно разгладились — терпеть явно стало легче. Если варьировать между каталкой и подоконником, протерпеть можно подольше… Боже мой, я ж не жду особого внимания, как к единственной разродившейся на всём свете! Не нужна мне ни ваша человечность, ни чуткость, мне нужна кровать! Просто кровать, чтобы лечь! Кровать — лучшее из милосердий!.. Боже, почему так больно, ведь уже всё закончилось…
Медсестра ходила туда-сюда по коридору, вероятно, за делом. Мимоходом поглядывая на спину и оттопыренный зад пристроившейся к подоконнику роженицы. (Ребёнок спал в боксе на колёсиках рядом.) На третий раз она прошла совсем близко к ней и буркнула, как бы не мирясь:
- Пойдёмте.
Открыла тут же недалеко какую-то дверь: из кабинетика пахнуло стиранным бельём. Кроме кип простыней в этой чистой комнатушке с узким окном стояла кушетка с тумбочкой; на тумбочке — упаковка с чаем, сахар-рафинад и пара кружек — какое-то импровизированное место отдыха, помимо общего. Резким взмахом медсестра расстелила на кушетке простынь, верхнюю с ближайшей кипы, поверх шлёпнула ещё одну неразвёрнутую. Вышла — и вкатила аккуратненько бокс с крохой.
- Полежите пока здесь.
Лёжа, когда боль в добрую половину утихла, и когда ей постелили в каком-то личном укромном уголке — ясно, что не по инструкции, ей действительно стало стыдно: надо было стерпеть, не ругаться. Но и факт оставался фактом — её бранью всколыхнуло болотную хлябь формальных профобязанностей. И в буквенном порядке: поступившую роженицу надо положить в подготовленную палату — возник нормальный, логичный порядок: поступившую роженицу надо положить. В прямом смысле, в горизонтальном.
На непроинструктированной кушетке роженица пролежала в ожидании палаты ещё час. Дважды только поднимаясь: поближе подкатить боксик, чтобы укачивать, и сменить послеоперационную прокладку, насквозь пропитавшуюся материнской кровью.
