На выходных мы с Ладой решили кутить. В планах были шашлыки (я намариновала целое ведро, и Ладин нос никак не мог успокоиться, все ходил ходуном и вынюхивал разомлевшее под жгучими специями вожделенное мясо), какая-нибудь беспечная речка в пышном сиреневом кружеве, что-то соблазнительное в динамиках и пьяная от солнца и травяного духа голова.
Все было прекрасно — ровно до тех пор, пока моя свежеприобретенная машинка не чихнула жалобно, ахнула и застыла посреди уединенной полевой тропки. Я пару раз повернула ключ — ласточка моя молчала и только недовольно фыркала. Я вынула ключ, вставила обратно и снова повернула (а вдруг?) — но нет, ничего. Я покрутила руль, подергала рычаг коробки передач и повторила все сначала — глухо. Я вышла из машины и отважно открыла капот. Оттуда дохнуло на меня жарким железом, кислой ржавью и чуднЫми мужскими ароматами, названия которым я даже не знала. Я нашла единственное, что можно было там покрутить — и крутила в надежде на чудо, пока это что-то, тихо всхлипнув, не осталось в моих руках. Больше крутить было нечего — приставить обратно открученное тоже не удавалось. Вокруг кружили злые и звонкие юные комары, небо морщилось близким дождем. Из салона донеслось робкое чавканье Лады, которая наконец-то добралась до мяса. Дорога по-прежнему была пуста — только следы моих шин и тоненькая мышиная дорожка, которая терялась в пыльной траве. Хотелось плакать.
И тогда я сделала то, что всегда делает женщина, когда ей плохо, — позвонила мужчине. Пусть, видимо, давно уже чужому — но большому, сильному и умному мужчине, который скомкал все мои переживания и отбросил их подальше всего парой слов: «Еду. Жди и ничего не трогай».
И Антон появился — как всегда, совершенно идеальный, ароматный, в чистой отглаженной рубашке и костюме. Я, потная, с какой-то смазкой на щеке, напоминающей о чертополоховых зарослях прической и со сломанным ногтем, почувствовала себя окончательно несчастной и пропавшей.
Сияющая белозубой мокрой улыбкой Лада вывалилась к ногам Антона из узенькой щели в окошке, прижалась к его ботинкам и запела что-то нежное о том, как сильно она его любит, как ей было плохо без него и как здорово, что он теперь тут. Я в который раз ей позавидовала.
Несколько четких манипуляций, в ходе которых он даже не замарал белоснежных манжетов, — и вот моя девочка бодро пыхтит, выражая готовность везти меня в любой край света. Я решила по-дружески обнять Антона на прощание. Он был теплый и пах морем, и это был очень знакомый запах, знакомый по тем ночам, когда я утыкалась в его мягкое доброе плечо. Я засмеялась — и подняла на него глаза, а он...
Что я могу сказать? В «Жигулях» очень неудобно заниматься сексом. Голова упирается в потолок, Лада скулит на заднем сидении, машина валко раскачивается и грозит перевернуться — и вообще все вокруг грозит перевернуться, да и переворачивается, а потом опять встает на ноги. И все пахнет морем, и все так привычно и совсем по-новому, и с неба капает что-то несуразное дождливое, а мне тепло — и вот мир снова встает с ног на голову, и мне хорошо, и пусть так и будет всегда-всегда, я дома, наконец-то дома, и...
Но я очень самостоятельная. И совсем не хочу навязываться. И не хочу портить ему жизнь. И вообще, должна же быть у меня гордость? Поэтому я одернула юбку, поправила кудри, сняла и безжалостно скомкала порванные чулки и беззаботно чмокнула Антона в щеку: «Ну, пока?» Кажется, он хотел что-то сказать, но передумал. «Пока». На меня он больше не смотрел, молча тщательно застегнул рубашку, пригладил волосы, мигом стал снова идеальным и совсем чужим и вышел из машины.
Минут пять я еще красила губы и лелеяла свою гордость, а потом разревелась, уткнувшись носом в Ладину шерсть. В машине пахло недоеденным сырым мясом и едким луком — и аромат теплого моря становился все слабее и слабее.
Он! Это он, он, он! Мой хвостик стучал изо всех сил, а в горле все громко пело. Чтобы Он точно знал, как сильно я его ждала и как сильно мы Его любим.
Она сразу стала такая, какая должна быть. Нежная и очень теплая. С ним было спокойно и надежно. Я радовалась за Них, и мне стало хорошо. Я прыгала высоко-высоко, а Они смеялись, и мы были счастливые.
А потом Она почему-то перестала улыбаться, и Он собрал вещи, забыл погладить меня по голове и быстро ушел. А Она стала плакать, и вся моя шкурка была мокрая, а Она все плакала и плакала. Соленое на Ее щеках жгло мне язык, и Она все не успокаивалась.
Я никак не могла понять, что случилось. Нам было так хорошо, зачем было портить? Зачем Она прогнала его, если мы Его так любим? Зачем Он ушел, если любит нас? Она что, теперь больше не будет улыбаться? Он что, обиделся и не вернется никогда? И что же тогда нам делать?