В честь Дня защиты детей - "детские" отрывки из романов
"Другая женщина"
...в один прекрасный день Димка открыл настоящую книжную сокровищницу. Бабушка подрабатывала в Доме отдыха «Залесье» – прибиралась, мыла посуду, а когда случался аврал, даже помогала на кухне. Димку она брала с собой. Сначала он цеплялся за ее подол, а потом осмелел и стал бродить по парку – тут-то, в одной из аллей, он и наткнулся на Художницу. Она сидела на низеньком стульчике перед какой-то странной штукой (потом он узнал, что это мольберт) – и тоненькой кисточкой рисовала пруд с ряской и кувшинками, виднеющийся в просвете между старинными липами. Димка посмотрел на картинку, на пруд – похоже. Но пруд на картинке казался немножко другим, как будто… волшебным! И солнечные блики, и нежно-зеленая ряска, и белые чашечки кувшинок, и темные стволы старых лип словно пришли прямиком из сказки про Ивана Царевича и серого волка, которую Димка недавно читал бабушке, пока та чистила картошку к обеду.
– Как красиво, – прошептал он, но Художница услышала и обернулась:
– Откуда ты взялся, малыш?
– Оттуда! – Димка махнул рукой в сторону дома. – Я с бабушкой пришел. Она посуду моет на кухне. Можно, я посмотрю, как ты рисуешь?
– Посмотри.
Закончив этюд, Художница собрала вещи – время подошло к обеду. Она погладила Димку по голове и даже позволила понести матерчатый складной стульчик, сказав:
– Будешь моим пажом, хочешь?
Димка не знал, кто такой паж. Художница объяснила, что в давние времена у каждой дамы обязательно был юный паж, который держал веер, приносил цветы, подавал даме руку и отворял перед ней дверь.
– И носил складной стульчик, да?
Художница рассмеялась:
– Да!
Она была высокая, худощавая, с улыбчивыми светлыми глазами и длинной темной косой, перевязанной кожаным ремешком с желтыми висюльками – это янтарь, сказала она. Про янтарь Димка знал – в одном из старых номеров журнала «Наука и жизнь», который он, честно говоря, подобрал на помойке, он прочел про Янтарную комнату. Димка теперь сразу бежал разыскивать свою новую подругу, которую про себя называл Прекрасной дамой. На самом деле ее звали Наташей. Димка ходил за Наташей хвостиком, с замиранием сердца следил, как на белом грунтованном холсте с помощью волшебной Наташиной кисточки постепенно оживает аллея старинного парка или ветка цветущего шиповника. Каждый день он удивлялся ее нарядам – в поселке никто так не одевался: работала Наташа обычно в брюках и старой мужской рубашке с разноцветными пятнами краски, но к обеду переодевалась в длинную цыганскую юбку или платье, тоже затейливое. Димка заглядывался то на серебряные браслеты, звенящие на ее тонкой руке, то на такие же звонкие серьги или необычное ожерелье, где янтарные бусины чередовались с деревянными – а Наташа, заметив Димкин восторженный взгляд, улыбалась и гладила его по голове.
Наташа вдруг захотела писать Димкин портрет – он страшно возгордился, хотя сидеть неподвижно оказалось тяжко, но зато можно было болтать о чем угодно, и обычно молчаливый мальчик разговорился и засыпал Наташу вопросами, на которые у нее, как ни странно, находились ответы.
– А я совсем не умею рисовать! – говорил Димка, глядя на Наташу широко распахнутыми серыми глазами. – А ты долго училась? А в школе меня будут учить рисовать?
– Дим, не качай ногой, пожалуйста! В школе есть рисование, да. А я училась в художественной школе, потом в Суриковском институте. Был такой художник – Суриков.
– А я знаю! Он боярыню Морозову нарисовал! Я видел картинку в журнале и запомнил! Она такая страшная, на санях едет и рукой грозит. Как Баба Яга. А еще краска есть – сурик. У него поэтому такая фамилия, да? Потому что художник?
– Даже не знаю…
– А я смогу научиться рисовать, как ты?
– Сможешь, я надеюсь. Но не так как я.
– А почему?!
– Потому что будешь рисовать так, как только ты можешь. Потому что у каждого человека свой талант, свой дар, понимаешь? Кто-то рисует, кто-то поет…
– А я не умею петь… Я вообще-то ничего не умею.
– Как? Совсем ничего? Этого не может быть! У тебя обязательно есть какой-то дар, я уверена. Со временем он проявится. Из каждого гадкого утенка непременно получается прекрасный лебедь. Ты знаешь сказку Андерсена? Мама тебе не читала?
– Я сам умею читать! – гордо заявил Димка, потихоньку вытянув правую ногу, которая затекла. – Но про утенка этого не знаю…
– Сам читаешь? Молодец! А сколько тебе лет?
– Шесть с хвостиком!
– Да что ты? И даже с хвостиком! Ну ладно, отдохни немножко, а то устал, наверно?
– И ни капельки! Я еще сто часов могу так просидеть! – но тут же слез с поваленного дерева и попрыгал, разгоняя кровь. – Уже можно посмотреть?
– Еще не совсем закончено, но посмотреть можно.
Димка подошел. С небольшого холста на него глядел худенький мальчик в шортиках и полосатой футболке – светловолосый, сероглазый, очень серьезный и тоже какой-то слегка волшебный.
– Это я?!
– Это ты, – Наташа обняла его за плечи и поцеловала в макушку. – Как, нравится?
– Нравится… Но разве это я? – Димка слегка недоумевал: то, что он каждый день видел в зеркале, было мало похоже на этого сказочного отрока. – У него глаза… светятся…
– Такие уж у тебя глаза. Ты очень необычный мальчик. И я уверена, у тебя есть дар. Ты должен пробовать себя – вдруг ты тоже Художник? Или Поэт?
– Поэт?
– Поэт пишет стихи. Ты знаешь, что такое стихи?
– Стихи? Знаю… Наверно…
– Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик! Тише, Танечка, не плачь…
– Не утонет в речке мяч! Это я знаю! Так это стихи? Да ну! Так и я могу!
– Ну-ка!
Димка еще попрыгал на одной ноге и выдал:
– Тигра никогда не плачет, у нее зеленый мячик! Тигра, выходи скорей, я принес тебе… желудей! Нет, не желудей! Мимы не мюмят момумей!
– Что-то?!
– Момумей! Мимы не мумят! Ну, ты что, не знаешь про Винни Пуха и Тигру?!
– Ах, ну да! Тигры не любят желудей!
– Тигра любит орехи, семечки, сушки, всякое такое! Как белка! Могла бы и желуди вообще-то грызть… Или они горькие? Ты не пробовала?
– Нет, не пробовала! Но раньше, когда было голодно, делали из желудей кофе.
– Во время войны? Мне бабушка рассказывала про войну! Мне не нравится война. Зачем? Можно же договориться!
– К сожалению, не всегда.
– Ой, я придумал, как надо! Тигра никогда не плачет, у нее зеленый мячик! Тигра любит поиграть – бегать, прыгать и скакать!
Наташа рассмеялась:
– Замечательно! Ну, вот видишь, ты точно поэт! Правда, это стихи такие… детские. Игрушечные.
– А какие настоящие?
– Ну, например:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои –
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, –
Любуйся ими – и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.
Лишь жить в себе самом умей –
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, –
Внимай их пенью – и молчи!..
– Краси-иво, – задумчиво протянул Димка. Он не все понял – что это такое: «взрывая, замутишь ключи»? Про ключи он знал: здесь, в парке, был родник, и Димка иногда пил его ледяную и сладкую воду, так не похожую на водопроводную. Зачем же его взрывать?! И почему «звезды в ночи», а не звёзды? Мысль изреченная? А не изречённая? Но «молчи, скрывайся и таи» ему было понятно и привычно, так же, как и мир «таинственно-волшебных дум»: мальчик давно научился скрывать от взрослых свои мечты и фантазии.
Он мог долго сидеть, разглядывая цветущий жасминовый куст, в котором – уж он-то знал! – несомненно, жили волшебные существа, и, если замереть и прищуриться, их вполне можно было увидеть. Ранней весной он часами бродил вдоль первых ручейков, разглядывая образующиеся ледяные острова и заселяя их мелким сказочным народцем. А дома получал потом взбучку за промокшие ноги: «Ты опять заболеть хочешь?! Не ребенок, а горе!»
– Дим, а кто такая Тигра?
– Тигра? Вообще-то она Томка. Но похожа на Тигру. Умеет рычать и никого не боится. Это моя невеста, – Димка вздохнул. – Она в соседней квартире живет. Вообще-то мне не очень хочется с ней жениться, но они все говорят, что надо. Не сейчас, когда вырастем.
– А сама-то Тигра хочет?
– Вроде как хочет. Она говорит, я без нее пропаду. Потому что робкий. Она боится, что меня обижать будут. Но я не робкий, я просто драться не люблю. Только она ничего не понимает. Вот ты – понимаешь, бабушка понимает, а Тигра – нет…
– А чего именно она не понимает?
– Да вообще! И не видит ничего вокруг себя. А я вижу. Только объяснить не могу. У нас дом красный такой, кирпичный, знаешь? И когда закат… И березы там растут… Белые! А стена – красная! Так красиво! И грустно почему-то. А она не видит. Или весной! Листочки ма-аленькие, зелененькие, и пахнут… И птичка поет, тоже такая маленькая, совсем незаметная… Или цветочки бывают желтенькие, видела? Гусиный лук называются! И я так радуюсь! Словно воды с газом напился! Весело и хочется побежать! Или даже полететь! А ей все равно, Тигре – листочки, птичка. Она говорит, я малахольный. Даже и не знаю, как это мы будем с ней женится… А ты женатая?
– Нет, я не замужем.
– А почему?! Ты такая красивая! Как Прекрасная Дама!
– Ну, наверно, потому что не нашла того, кто… понимает. И все видит вокруг себя.
– Я бы на тебе женился! Когда вырасту!
Наташа засмеялась:
– Ну, когда ты вырастешь, я уже стану бабушкой, и ты не захочешь на мне жениться.
– А у тебя же детей нету, раз ты не женатая? Или есть?
– Нет, – и Наташа помрачнела.
– Ну вот! Откуда же внуки возьмутся, если детей нету! Значит, ты никогда и не будешь бабушкой!
– Да, тут ты, пожалуй, прав, – и Наташа, горько вздохнув, потрепала его по волосам. – Пойдем! Пожалуй, следует перевести тебя из пажей в рыцари...
Portrait by Steve Eichenberger
