Я начинала читать эту книгу - «Перебои в смерти» - с предубеждением – такая мрачная, казалось бы, тема! Но, дочитав до конца, поняла, что не зря продиралась сквозь густые заросли текста – «послевкусие» - светлое и доброе. Жозе Сарамаго сумел создать феерическую и даже комическую фантасмагорию, рассказывая о событиях, в общем-то, трагичных – но ведь и в традиционной фигуре скелетообразной Смерти с непременной косой есть – есть! – нечто комическое! Зловещее, но комическое, как в том черепе с перекрещенными костями, который никого уже не пугает: «Не влезай, убьет»!
И как горожане шарахались от Данте, полагая, что он сумел-таки побывать в Аду и вернуться, так и читатель начинает подозревать Сарамаго в личном знакомстве со смертью, что, впрочем, и верно, поскольку Жозе уже получил лиловый конверт с уведомлением, и отбыл туда, откуда еще никто не вернулся. Теперь-то он точно знает, действительно ли существуют участковые смерти и высшая Смерть – но нам уже не расскажет.
Читать роман трудно: нет привычного членения на диалоги, и абзацы длятся до 2,5 страниц! Автор цепляет тебя на крючок и водит, как крупную рыбу, и когда ты, задыхаясь на последних словах абзаца, бьешься в судорогах на берегу, хватая воздух ртом, он радостно потирает руки: пойман!
История, что написал Сарамаго - о человечестве, которое вдруг непонятным образом обессмертилось – и вы только представьте себе последствия этого, столь желаемого, может быть, отдельными, судорожно цепляющимися за жизнь, личностями!
Это история о смерти, которая вдруг, неизвестно почему – а может быть, от бесконечной повторяемости своей однообразной и вечной деятельности? – вдруг решила провести некий эксперимент на одном, отдельно взятом человечестве, замкнутом в государственных границах небольшой страны, закончившийся, мягко говоря, неудачно.
Это история о музыке:
"Женщина взяла тетрадь с нотами сюиты номер шесть Баха и сказала: Вот это. Она очень длинная, больше получаса, а уже поздно. Повторяю вам — у нас есть время. Там в начале есть один пассаж, он никогда мне не дается. Не страшно, ответила женщина, когда дойдете до него — перескочите, а может быть, и не надо будет, выйдет лучше, чем у Ростроповича. Виолончелист улыбнулся: Можете не сомневаться. Он поставил ноты на пюпитр, глубоко вздохнул, левой рукой взялся за гриф, правую со смычком поднес к самым струнам, почти касаясь их, и — начал. Ему ли было не знать, что он — не ростропович, а всего лишь оркестрант, играющий соло в тех случаях, когда этого требует программа, но здесь, перед этой женщиной, перед своим разлегшимся на полу псом, в этот ночной час, в окружении своих книг, своих партитур, своих нот, он сам сделался Иоганном Себастьяном Бахом, сочиняющим в Кётене то, что позднее будет названо опусом тысяча двенадцатым, и создавшим своих работ почти столько же, сколько творец вселенной — своих. Трудный пассаж был преодолен играючи, так что исполнитель и сам не заметил свершенного им подвига, блаженные руки заставляли виолончель петь, говорить, лепетать, рычать, и, вероятно, Ростроповичу не хватало именно этой комнаты, этого часа, этой женщины. Когда завершил, ее руки уже не были холодны, а его — горели, и потому, наверно, руки потянулись к рукам, соединились и не размыкались..."
Это история о любви, которая крепка, как смерть: «положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою…»
Автор, как перстень на руку возлюбленной, надевает тебе на душу текст своего волшебного романа, начинающегося и кончающегося одними и теми же словами: "На следующий день никто не умер..."