Говорили - он умер.
Ремуно или Ровог -
боги цианских риэлторов.
Распят в подвале на питерских литерах,
отпраздновал денатуратом в парадной на Грибоедова
радость безумия,
пустил по жиле гуталиновый Таллинсберг,
стыдливую готику тика,
секса эстонских шпилек
из шиньона преклонной фрау
в трауре о несбытном порядке,
поперхнулся ресницей
евразийского лупозория.
Кхе.
Игла в дыхательном горле карельского перешейка,
живая корюшка в клюквенной совести
щекотит лёгочные верхушки лагерной тиши.
Як Йола - моченых белесых яблок
сморгнулся Явлинским политической подоплеки
гусиным пером из-за лацкана
тибетской олигархической тюбетейки
(профессор, блин!),
белки биллиардных шаров в кровеносном узоре
под прицелом готических киев (трещит Крещатик),
обулся в байковый рай
бурбонами гугенота -
пушистыми зрачками альпийского пастбища,
дрожащими на тапочках
по лучшим на свете бифштексам и стейкам -
между кровящими мууууками -
белая сладость сальных прожилок нежнейшей невинности -
мрамор говядины
Собора Парижской поджарки
в изразцах средневекового мистицизма,
на фоне которого и садомавзо лей,
словно патоку, в мозг без зазрения.
Александровская больница
питает глюки коридорным моргом:
guten morgen, Диализ,
диагноз в прорези между подсолнечных штор;
пневмония, цирроз, рой шальных инфекций -
шуршит куклусклановскими халатами
между костяшек больших пальцев ног
у дальней спинки кровати -
трубки, зеркалящей никелем,
гнущей реальность в дугу:
милости просим в кому
и далее - по траектории:
- У-гу?
Шаркает колесом каталки об указательный ноготь,
помахивает вольной ладошкой
из-под отсыревшей простыни:
бай-бай, приятель, бай-бай.
Труп не востребован. В крематории пахнет порохом
новогодних хлопушек, горчит подоспевшим гусем.
Господи, Иисусе!
В прахе не отыскать праха, в воде - воды
и выше - того, что выше,
там, где из кирпичной трубы
белой струйкой хиляет в небо нетленный дух.