«А к марту опять зазнобило. И наледь на окнах — старых, деревянных, рассохшихся — подтаивая на полуденном солнце. Уже к сумеркам схватывалась коркой. И бугрилась в швах и потёками. И глядя на эти неуговариваемые признаки запустения. Она смахивала слёзы с уголков глаз. И натужно улыбалась — «пустяки, пройдёт… в окнах ли — счастье?…» И шла тяжело на маленькую кухоньку. Ставила чайник, жарила яишенки. Ломала, как привыкла и любила с детства, чёрный хлеб. И заедала им печали свои. Давние, непосильные.
Жизнь, приготовившая ей лет двадцать назад, нежданное. Что пережитию не подлежало. Принизила всё бывшее. До исходника. Радовавшее прежде — до обыденного. Мечтаемое и возвеличенное — до рутинного. Цели рассыпались, в мелочь и труху. А средств к ним, не оказалось совсем. Бывает ли так? Раньше она думала — нет. Всё осмысленно в мире. И всё имеет своё предназначение. И даже ложь и предательство приводят куда-то. Может и не быстро. И почти наверняка, не в красивости. Но, не в мираж, оказывающийся космическим вакуумом. Который умудрился поглотить. Не только планы обустройства жизни. Вот, хотя бы и окна поменять. Чтобы в оттепели не капало, а в стужу не дуло. Да и сам вид — стыдно затрапезен. До тошнотного.
Но с планами, и пути их осуществления. И даже, малейшие желания всё это куда-то воплощать.
Прошедшая зима вынесла из её дней остатки живого. Людьми, событиями, надеждами. И теперь она просто переваливалась — из утра в вечер, из ночи в рассвет. Отчитывая сутки листами численника, прикреплённого к стене в коридоре. Принесённый участливой соседкой, на Новый Год. Вместе с пол/бутылью «Шампанского». Он не оказался в мусорке. А почему-то повис на стенке. Мимо которой и не проскочишь.
Тогда, помнится, они присели вместе за стол. Разлили шипучку по фужерам. Чокнулись, сглотнули и задавили разведёночьи всхлипы. Позакусывали чем-то, невразумительным. Готовить ей не хотелось. Даже, на праздник. Потому что, давно не хотелось ни-че-го. Потом, немного поговорили. Погода, цены. Семьи. Бывшие. И ни слова, про будущее. Как будто, и времени такого нет. В их мироустройствах. Разошлись к двум. И потом она легла спать. Слушала разрывы петард и шутих на улицах. Пьяные многоголосья, песни, окрики. Ловила неспящими зрачками разноцветные сполохи и блики, из стеклянных плоскостей. И плакала навзрыд. В голове уже не осталось воспоминаний. Что раньше рвали душу, на клоки и вмёртвую. И только призраки прошлого, ещё терзали горячечное темя. В котором билась и пульсировала обида. Ничего не слышалось больше. Кроме этой обиды. Которая и держала ещё. За края жизни.
Вернувший ночные заморозки март. А с ними — сумеречность дней и ранние вечера. Поперву, солнечными всплесками одаривший её крошечной судорогой веры. Словно, забрал к себе, обратно, в закрома. Как лишив недостойную. Оказанной чести и паузы чёрноты бытия. И перечеркнул волю к жизни окончательно. И возводя ежедневное пробуждение в разряд чуда. Она не радовалась ему. А шла в коридор, к блокноту с грядущими днями. И рвала в ожесточении, день наступивший. Всё кончилось! Радужные искры чужого счастья и благополучия, осыпавшиеся на окна в новогоднюю ночь. Смыло со слюдяных «глазниц», потаявшим снегом. И обнаружившуюся чистоту приморозило. И сквозь неё — такую неожиданно долгожданную и наивно тихую. Прорезался смысл. Не усугублять. Не портить.
Постучавшая во вторник соседка. Не дождалась ответа. А к обеду забеспокоилась. К семи приехали по вызову из МЧС. Во вскрытой квартире. Вымытой и прибранной, до неразумного. На диване, прикрывшись пледом застывала бывшая хозяйка. Бывшая жена. Бывшая подруга. Бывшая мечтательница. Из распахнутого окна на подоконник сыпал снег. И не таял…»