Спустя год я продолжил уточнение участка пути поярковцев, примыкающего к Становому хребту.
В "Исторических актах" говорится: «...по тому Гоному до заморозу иных было больших 42 порога да 22 шиверы». Эти цифры характеризуют путь казачьего отряда до двухнедельной остановки. После разделения на группы отряд не мог вести счёт, ведь реки были уже подо льдом. Гонам после слияния с Сутамом – река, сжатая горами, русло каменистое, так что три с половиной столетия не могли сильно изменить её очертаний. В таких условиях на рисунок реки сильно влияет количество воды. Если при низком уровне воды просчитать гонамские пороги и сравнить их с поярковскими данными (известно, что отряд шёл по Гонаму в сентябре, то есть, вероятнее всего, при меженном речном стоке), то можно будет говорить о конкретном месте остановки казаков.
Брянта
На этот раз маршрут полностью совпадал с путем казачьего отряда, но в обратном направлении – от пересечения реки Брянты с БАМом до реки Алдан.
Начало экспедиции сложилось неблагоприятно. Отправился я в путь лишь в августе, и по нелепой случайности на одной из железнодорожных станций снаряжение укатило без меня. Сгоряча погнался было за уходящим поездом, но куда там!.. Меня охватил страх за полевой сезон и за чужое ружьё, запакованное в поклаже. Однако, вняв моим телефонным просьбам, диспетчер следующей станции сняла вещи с поезда, и сохранила всё в целости. К месту старта я добирался остаток дня и всю ночь на перекладных тепловозах, впервые наблюдая за мелькающими пейзажами не из окна вагона, а с позиции машиниста. В связи с этим происшествием не могу ещё раз не вспомнить об отзывчивости северян.
Ранним утром, высадившись у намеченного полустанка, узнал у дежурившей там женщины, что срезать путь к Брянте можно по дороге через золотодобывающий рудник; она также посоветовала подъехать к той дороге на дрезине, которая развозит дежурную смену. Так я и поступил.
Поблагодарив железнодорожников, в прекрасном настроении пошёл по накатанной дороге, надеясь ещё на какую-нибудь попутку. Но километра через четыре вместо попутки возле меня остановился встречный «Урал». Из кабины вылез то ли горный мастер, то ли бригадир и предупредил, что идти к руднику нельзя, что могут подстрелить и вообще будут неприятности: золото, мол, поворачивай назад. Пришлось влезть в кузов и вернуться обратно к железной дороге. Сразу упало настроение, навалилась бессонная ночь, потяжелел рюкзак. Расстроенный поплёлся я вдоль «железки» по грунтовой дороге, сожалея, что не доехал на дрезине сразу до Брянты, хоть это и удлинило бы путь. И всё-таки хороших людей в тех краях много. Вскоре меня догнал ГАЗ-66, ехавшие в нём парни согласились подбросить меня к самой реке, проехав для этого десяток лишних километров.
Брянта поначалу слегка обескуражила. Перекатистая и маловодная, она показалась совсем непригодной для сплава по ней казачьих дощаников. Более того, и на «резинке» сплав получился бы проблемным. Вместе с тем маловодность радовала – тащить тяжёлый рюкзак и лодку (в этот раз у меня была с собой восьмикилограммовая лодка) было значительно легче по пойме, чем по склонам долины. Особенно при хорошей погоде. Однако радоваться голубому небу пришлось недолго. Через два дня оно подёрнулось белесой пеленой, а вокруг Солнца появилось гало. И Природа не обманула – почти трое суток лил дождь.
Мой ночлежный костёр располагался в двух метрах над уровнем реки, и причин для беспокойства будто бы не было. Но ко второй ночи река разбухла, подобралась к костру и заставила перебазироваться на сочащийся водой мох. Теперь уже с досадой и беспокойством наблюдал я за мутным потоком, покрытым хлопьями пены и мчащимися корягами. Перебраться ещё выше было некуда: позади ровная местность, а вокруг – темень, хоть глаз выколи. В свете костра надул лодку и упаковал вещи: если река зальёт и этот костёр, привяжу лодку к дереву и дождусь в ней утра. Всё же Небеса смиловались. И хоть река подскочила на три метра, до второго костра чуть-чуть не дотянула.
Утром, глядя на взбунтовавшуюся стихию, я без труда представлял теперь, как, оседлав весеннее половодье 1644 года, шли по реке деревянные суденышки первопроходцев.
Лес пропитался водой как губка. Из-под мха, из-под камней – отовсюду струились, шумели ручейки. С отяжелевших ветвей деревьев, кустов то и дело срывался холодный душ. Продолжить путь рядом с рекой не удалось – пойму затопило, а обрывистые прижимы загнали меня в отроги обширной и приметной отовсюду горы Луча (в переводе с эвенкийского – Русская), в сплошной хаос зарослей и буреломов. Заплечная ноша превратилась в орудие пытки. Утешал я себя тем, что через неделю-другую всё будет наоборот: положу рюкзак в лодку, усядусь на него – и понесут меня захребетные реки на сотни километров.
Два дня огибал Лучу. В конце второго дня встретил в оставшейся от геологов избушке охотника Юру. Он хорошо знал местность и вызвался проводить меня к Становому хребту удобным путём, а заодно и подсобить. Лесной человек!
Перед уходом мы устроили банный день. Чтобы представить себе таёжную баньку, добавим к привычным атрибутам – горячему пару и распаренному берёзовому венику – аромат прокопчённых бревенчатых стен, обжигающе холодную речку, напоённый лесными запахами кристально чистый воздух. После такой процедуры чувствуешь, что отмыты не только тело, но и мысли, душа.
Три дня шли мы, срезая изгибы рек, забираясь на перевалы и ночуя в охотничьих зимовьях. В последний день в густо заросших верховьях ключа охотничьи собаки облаяли медведя. Его недовольный рык раздавался где-то в глубине зарослей. Юра метнулся напролом, оставив меня с рюкзаком далеко позади. Через пару минут я услышал выстрел и громкий рёв, ещё через несколько секунд – снова выстрел и ещё более громкий рёв. Я сбросил рюкзак, приготовил ружьё и стал вглядываться в кусты.
- Иди сюда! – услышал я несколько в стороне голос своего попутчика.
Когда я подошёл, он, оглядываясь, настороженно произнёс:
- Подранил, кажись. Держись рядом.
При этих словах у меня сразу мелькнули нехорошие мысли: «Как же дальше идти? Раненый медведь при встрече обязательно нападёт. Ну и влипли!» Но вот грозное рычание и лай стихли. Осторожно приближаясь, мы увидели распростёртую тушу медведя и собак, старающихся разорвать её на части. Один из выстрелов оказался смертельным.
- Фартовый ты! – услышал я Юрин голос. Заметив моё удивление, он продолжил: – За полгода ни одного зверя не попалось, а с тобой пошёл – и будьте любезны.
- Они любят со мной встречаться, чувствуют, что жизни ничто не угрожает, – пошутил я в ответ. – А с таким отчаянным, как ты, можно и головы не сносить.
В этот день мы, естественно, дальше не пошли. Заметно повеселевший Юра всё прикидывал, сколько продуктов можно выручить за шкуру и на сколько времени обеспечен теперь едой. Освободив котомки, мы набили их мясом, вернулись к зимовью и устроили пир.
За короткое время совместных забот и усилий мы успели привыкнуть друг к другу. Но жизнь была бы, наверное, неинтересна, если б не было встреч и разлук. На следующий день, на высоте 1400 метров, мы расстались. Отсюда во все стороны простиралась бесконечность; виден был наш трёхдневный путь, в начале которого раскинулась подёрнутая дымкой Луча, видна была Якутия, куда предстояло мне идти опять в одиночестве.
Мне часто задают вопрос: почему в одиночестве? Мол, опасно и пообщаться не с кем. Насчёт опасности можно сказать так: она обратно пропорциональна опыту – чем больше опыта, тем меньше опасности. Конечно, очень уж однозначной зависимости здесь нет, так как всегда может вмешаться случай. Но ведь в городах гораздо больше всяких случайностей, от которых можно пострадать… Общения с людьми в одиночном путешествии бесспорно мало, и его нехватка вызывает гораздо большее человеколюбие, чем в обычных условиях. Встреча с незнакомым человеком в глухой тайге – всегда запоминающееся событие… Одиночному походу способствуют и рыночные реформы. В наше время любая дальняя поездка – это немалые средства, и не каждому по душе тратить деньги не на материальные блага. Наконец, выбраться из глухих районов намного проще одному человеку, чем группе. Почти всегда находится место в вертолёте, вездеходе, пароходе…
Ходить по бездорожью, привыкнув к нему, в общем несложно. И всё-таки иногда попадаются участки, миновав которые, замечаешь, что одежда основательно потрёпана, руки и лицо в ссадинах, а сил заметно поубавилось. В северной тайге это, прежде всего, заросли кедрового стланика. Иной раз приходится протискиваться десятки метров, не ступая ногой на землю – так густо переплетаются толстые, упругие ветви. Вот и на этот раз, сразу после прощания с Юрием, влип я в объятия северных джунглей. Пробираясь по едва угадывающейся звериной тропке, я вдруг подумал, что она напоминает затёртую временем, затерявшуюся в пространстве тропинку русской Души, а все мы – от президентов до забулдыг – сродни неопытному путнику, плутающему по незнакомым дебрям. И предстоят нам кропотливые поиски всего, что было когда-то родным, неотъемлемым, соответствующим внутренней сути русских людей.
К перевалу через Становой хребет, по которому проходил волок амурских первопроходцев, добрался к вечеру следующего дня. Он оказался очень пологим, сквозь густой высокий лес не видно было окружающих сопок, о чём упоминалось и в "Исторических актах". Между деревьями петляла нартовая тропа со следами недавно прошедших оленей. Были тут отпечатки и более грубые: старый след вездехода, вырубленные деревья и полусгнивший бревенчатый помост для посадки вертолёта.
Отправляясь в путешествие, я планировал установить на этом перевале памятный крест в честь казачьего отряда. Не менее часа искал здесь подходящее место, но так и не нашёл. Местность заболочена, а значит, с наступлением зимы крест начнёт выпирать из земли мерзлотой, и он может упасть. Что ж, установлю его в месте предполагаемой остановки казаков.
Продолжение следует.