Когда речь заходит о токсичных отношениях с родителями, обычно предлагают два варианта.
Первый: покаяться в ненависти и простить обиды, иначе вместо мира в душе будет персональный котёл в аду. Сюда же относятся всякие псевдопсихологические практики типа радикального прощения.
Второй вариант: оборвать связи, не тратить силы на тех, кто ведёт себя по-свински, окружить себя другими людьми – хорошими и добрыми. (Да, их рядом нет и почему-то никогда не было, но ща все буит 👌 .)
От первого варианта людей, которые когда-то жили и выжили в токсичных отношениях, обычно передергивает. Потому что если обида живая и глубокая, все понять и простить – это примерно как тысячу раз сказать «халва». Сколько ни повторяй «Я люблю своих родителей», боль никуда не денется.
Второй вариант, с игнором, чуть получше: он хотя бы создаёт иллюзию эмпатического отклика. Да, ты правда страдаешь. Да, тебе правда больно. Нет, это не слабость и не бред. С тобой так нельзя – ни с кем нельзя.
Но на проверку и второй вариант оказывается так себе. От того, что мы не звоним маме или папе, не приезжаем в гости, не участвуем в семейных праздниках, родители никуда не денутся ни из нашей жизни, ни, главное, из нашей психики.
Можно попробовать забыть, что в доме есть подвал с крысами. Но даже если мы туда не спускаемся много лет, подвал продолжает существовать, а крысы периодически выбираются на поверхность.
Можно вывести родителей из поля зрения, но родители все равно останутся внутри нас – как интернализованные внутренние объекты, а отношения с ними – как привычные нам объектные отношения.
Плохо, когда ад снаружи, но самая жесть – это ад внутри.
Помните сцену из романа «Овод», где к Риваресу в тюрьме приходит кардинал Монтанелли?
Кардинал Монтанелли должен дать своё согласие на казнь террориста Ривареса. Монтанелли не хочет, но местный глава полиции утверждает, что если Ривареса не казнить, начнется вооруженное восстание.
Монтанелли не верит главе полиции на слово и идет поговорить с Риваресом лично. Выслушав Монтанелли, Риварес теряет самообладание:
«— Этот в-вислоухий осел [полковник] не мог бы за год измучить меня так, как измучили вы за несколько минут. У него не хватит на это смекалки. Всё, что он может выдумать, – это затянуть потуже ремни, а когда больше затягивать уже некуда, то все его средства исчерпаны. Всякий дурак может это сделать! А вы! «Будьте добры подписать свой собственный смертный приговор. Моё нежное сердце не позволяет мне сделать это». До такой гадости может додуматься только христианин, кроткий, сострадательный христианин, который бледнеет при виде слишком туго затянутого ремня. Как я не догадался, когда вы вошли сюда подобно милосердному ангелу, возмущенному "варварством полковника", что только теперь и начинается настоящая пытка! Что вы на меня так смотрите? Разумеется, дайте ваше согласие и идите домой обедать. Дело выеденного яйца не стоит. Скажите вашему полковнику, чтобы он приказал расстрелять меня, или повесить, или изжарить живьем, если это может доставить ему удовольствие, и кончайте скорей!
Овода трудно было узнать. Он пришел в бешенство и дрожал, тяжело переводя дыхание, а глаза у него искрились зеленым огнем, словно у кошки.
Монтанелли глядел на него молча. Он ничего не понимал в этом потоке неистовых упреков, но чувствовал, что дойти до такого исступления может лишь человек, доведенный до крайности».
Чем же так измучил Ривареса Монтанелли?
Монтанелли не поверил полковнику и решил ещё раз лично поговорить с Риваресом, попробовать договориться по-хорошему.
Монтанелли терпеливо сносил истерики, нападки и оскорбления Ривареса, причин которым на тот момент не видел.
Узнав, что Риварес – его сын, которого он считал погибшим, Монтанелли искреннее обрадовался и предложил помочь с побегом.
То есть фактологически и ситуативно Монтанелли не сделал ничего ужасающе монструозного. Он тоже мучился все эти годы, обвиняя себя в смерти сына. Он рад, что Риварес жив. Он хочет сделать, что может, чтобы наладить отношения. Он, в общем-то, никогда не был садистом – благодетель и филантроп, он всю жизнь замаливал юношеский грех и делал, что мог, чтобы оставаться в жизни сына так, как это было возможно.
Но для Ривареса все, что Монтанелли ему предлагает, превращается в острый нож. Он не видит реальность – не видит протянутой ему руки, не видит отцовской любви и боли. Глаза Ривареса застилает пелена из осколков травматического опыта, через который он прошёл в доме Бертонов и потом в Южной Америке, где люди вели себя как звери.
Это и есть тот самый внутренний ад, от которого не спасает ни бегство, ни время, ни расстояние. Именно это происходит в душе человека, который был объектом хронической травматизации: он как раненый тигр без конца мечется из угла в угол, борясь с призраками прошлого. Бесконечно повторяя обстоятельства травмы, он снова пытается выбраться и снова терпит поражение.
«Неужели вы думаете, что можете загладить все и, обласкав, превратить меня в прежнего Артура?» – бросает Овод Монтанелли несколькими абзацами ниже.
Тем, кто выжил в токсичных отношениях, бесполезно наливать куриный позитивнопсихологический бульончик и твердить, что важно простить, отпустить и идти дальше в новую жизнь, полную чудесных, добрых, светлых людей.
Пока не будет размотан травматический клубок с острыми иголками, пока преступники не будут названы преступниками, а насилие – насилием, пока не исчерпаются до дна переживаемые хронически, многократно ужас, ярость, ненависть – крысы из подвала будут вновь и вновь выбираться наружу.
