«Кантович! Ты мне тут, пятого дня. Про экзыс… Дальше запамятовал. Короче, задвигал. Мы тут, с мужиками. Перетёрли. И не согласные!» — «дыша портвейнами и частиком» возник сбоку Пётр и вопросительно уставился.
Разговаривать с «умным слесарем» было некогда. Но и волю нести в народные массы просвещение никто ещё не оборол. В затылке застонало. От предвкушения попусту убитых будущих минут тридцати пяти. А то, и сорока. Унутренний голос мычал — «стой, собака, ты что забыл, как в крайний раз он истомил тебя своим любопытством, а потом стрельнул на «пузырь»?»
И он был прав! Он, почти всегда прав. Но решает — хвала ВО! — не он. И аудитор — неофит. В смысле, счетовод он опытный. А вот экзистенциальным начал увлекаться с лета. Сделал серьёзное лицо и повернулся на запах. «По какой причине не согласные?» — и в этот момент, «тот, кто внутри» сотворил последнюю отчаянную попытку. Пресечь мракобесие. От резкого движения — скорее грациозной мысли, чем тщедушного тела — в боку что-то лязгнуло, хрустнуло. И заболело. На лоб выскочило: «Ой!» Из уст — непечатное. Рука пошла в точку преломления, да там и осталась. Петруша, увидав такой поворот судьбы. Человеческой. Осознал, наконец, конечность бытия. И выразив — всеми известными ему, с детских сказок, нормативными словами — сочувствие. Одновременно, просчитал и возникшую — как переменчива планида! — некредитоспособность финансиста. Оттого, интерес к философии — до молекулярного! — остыл. А мужичье участие, вдруг, обнажилось. Подхватив скрюченного недавнего выпускника умного ВУЗа, подмышку. Петя поволок его в бойлерную, к народу.
Четвёртому были не рады. Прежняя устойчивая конфигурация всех устраивала. К тому же, посланный за догоном, соплеменник. Не только принёс лишнего, но и не принёс необходимого. Повисло молчание. Мизансцена грозила перерасти в эндшпиль!
В параллельном мире, разлившаяся острая боль осела тупой. Но по всей пояснице. Хотелось лечь и забыться. Петруша — не напрасно, ооо, не напрасно тратил аудитор свои высокооплачиваемые минуты! — уловил движение сломленной души. Привалил тело на топчан. Прикрыл старой бабьей шалью. И задумался! Прожитые годы взывали вернуть прежний эмоциональный настрой. Лёгкой эйфории и необязательности. Для этого, всего навсего, надо было сгонять в семидесятую квартиру. Второй корпус, третий подъезд. И привести супругу пострадавшего. Однако. Нарождающаяся светлая личность, приглашала вернуть «добро - добром». Что это значило у бухгалтеров, Пётр не знал. Зато отлично знал, как делают это слесари. Он выставил пятерню друганам — «типа, всё хоккей!» Мигнул — «держись, братан!» — оставляемому в «стане врагов». И понёсся к себе, домой. Скоренько вскрыл бабью «кубышку». «До зимы долго. А летом, хорошо и без сапог!» И на обратном пути завернул в закусочную. Улица — через три. Большая очередь, медленная тётка за стойкой.
И когда сторонник внутреннего развития, хотел уже было покинуть приют. Со стонами и песнями! Ибо, терпеть и дальше тяжёлые взгляды и тяжёлую жаркую боль сил не осталось. В проёме возник Петя. С пакетами и дружелюбными побулькиваниями из пластиковой тары. На ящиках сразу навели порядок — новая газетка, рядок чёрного на бумажной тарелке, обтёртые ветошью стаканчики. Гармонично уселись. Болезному поднесли отдельно. И восстановили заведённый исстари миропорядок — сопряжение сложного и простейшего. Коему и предавались, в аккурат до двадцати трёх. Когда августейшая жена нашла -таки — по наводке — кормильца. И унесла его на могутных плечах. В слёзы пьяного. И счастливого, от осознания прекрасной унифицированности этого мира.