Юлия Петровна Вревская. Баронесса, сестра милосердья, роза Болгарии....

.  Баронесса Юлия Вревская. Акварель Ю. Иванова.

. Она ничего не сделала.. Просто была сестрою милосердия в русско - турецкую кампанию, фрейлиной Высочайшего Двора, женою генерала и вдовою барона Вревского, всю жизнь почти прожившего тайно - с черкешенкою, и имевшего от нее троих детей, которым она, законная супруга, дочь прославленного гордого дивизионного командира Петра Варпаховского, по глупости и блажи девической, отдала имение, выхлопотав перед Императорским двором для них, бастардов кавказских, и титул, и право на наследство…
Да и прожила она с бароном Ипполитом, завсегдатаем зеленых вистовых столов, всего - то с небольшим, год.
Приятная смугляночка, выросшая в тиши смоленской губернии, где долго служил отец, а потом - обожжённая жарким ставропольским солнцем. Кубанскою землею, куда перевели гофмейстера и генерала отца командовать Резервной дивизией.

Хозяйства вести юная баронесса Юлия Петровна ну никак не умела. Даром, что мать ее была прибалтийскою немкою, а вот курицу у Варпаховских - Вревских часто к обеду подавали - пережаренною и шитье молодая баронесса роняла из рук, задумавшись ни о чем над книгою романной.. Все, должно быть, монастырский, пансионский, бред вспоминала, когда с подружками своими гуляла по парку институтскому, да собирала листья вязовые и кленовые, чтоб гербариум сделать. *** А на что еще годны, эти"смоляночки" то? Только что- уставиться большими глазищами на какой нибудь предмет, да путать столовые приборы и чашки сервизные. Ночами напролет строчить что то в альбомах и тетрадях, и тормошить расспросами старого супруга: а какой был Мишель Лермонтов, а правда ли, что- сумрачен и невесел, а точно ли, что у него была своя система игры в штосс и вист, а "Маскераде" своем подглядел он зорко и в еще семейную драму Пушкина? Ни в чем Ипполита своего не упрекала, ни один карточный долг не вспомнила, да еще и возилась с детьми его: Машей, Павлушей, Петенькой. То шарады разыгрывали, то Тальберга терзали по нотам фортепьянным.. Никто же ведь не знал, что придется Юлии Петровне стать в одночасье, ослепительной и в трауре, 18 – летнею вдовой!

***
Она ничего не сделала… И матерью то даже не стала… Во чреве ее едва зародилась искра жизни, да алым потоком истекла прочь, только лишь услышала она о жестоком, смертельном ранении Ипполита Александровича в перестрелке с горцами. Хлопотами брата и матери, их настояниями вернулась в Петербург, жила некоторое время в холодном д ворце на Морской, была представлена ко двору. Стала фрейлиною императрицы Марии Александровны.
Объездила с нею, уставшей от чахотки и постоянных измен супруга, Государынею, пол – Европы,Ближний Восток, Россию,Балтику. Беседовала с владыками и пашами, визирями и мудрецами.

Увлекалась, с тщанием великим, описанием и собиранием антики и редкостей, пыталась рисовать, делать путевые альбомы… Письма ее почти не сохранились, но мы знаем, что адресатами их были Иван Тургенев и Ференц Лист, и она едва не стала соперницею Мари д Агу и Полины Виардо. Но - не стала. Не захотела с кем то делиться. Столь жадно было ее сердце?

Да полно, она ничего не сделала! Что они могли делать, эти дворяночки? Скакать на лошади верхом, в амазонке бархатной, до одури, по Каменоостровскому, Елагинскому парку, да ждать там, в утаенной беседке - ротонде, свою единственную любовь…Настоящую. Они познакомились на приеме в Мраморном дворце. Константин Романов, великий князь, брат императора Александра Второго. Романтическая встреча при свечах увлекла обоих тотчас, разговор коснулся театра, морских путешествий литературных новинок. Он свободно владел разговором,был ведь поклонником поэзии, сам писал чудно Свободно цитировал Жуковского, при нем как бы ясно ощущалось дыхание Пушкина.

*** Пушкина и Вяземского, Одоевского и Соллогуба, кстати, часто читали на вечера у императрицы.. Читали и Жорж Санд, и входящего тогда в моду Достоевского, его " Рождественскую елку". Она задумывалась о сюжете, но вязь описаний у нового наследника Лермонтова и Гончарова слегка ее томила. Не утомляла, а именно томила. Она предпочитала всему ясный и певучий слог Ивана Сергеевича Тургенева. Негромко рассказывала Константину о красотах Лутовинова, где посчастливилось побывать пять дней– летних, полных счастливых, ясных, напоенных ароматом липы. Несмотря на то, что Иван Сергеевич хворал. Не опасно, легко, но неустроенная его жизнь на краю чужого, хоть и красивого, гнезда, давала себя знать, выглядел и слегка за пятьдесят семидесятилетним стариком. Она на это не смотрела – живой огонь беседы Ивана Сергеевича, его ясный, пронзительный ум, мягкость манер, чаровала и увлекала ее безмеры. И он, казалось, был к ней неравнодушен, но -не решился на последний шаг, признание… Они остались хорошими, добрыми друзьями, светскими знакомыми.. Обсуждали новости и сплетни, театральные премьеры и новые книги.. Она ничего не сделала. Не стала делить яблоко Париса между двумя, тремя…Ей никогда не хотелось с кем то делить себя.

Хватило того, что в юности за нею по пятам ходили сплетни: отравила, де ,мужа из охотничьего рога для вина, каждый раз подливая яду, да была в сговоре с чеченцем, который и убил его, при атаке на лезгинский аул, а потом, якобы нашли у чеченца в мешке письма от баронессы Вревской..

***
Письма, какие письма? Она ничего не сделала, она даже писем личных не сохранила.. Бросала их в печь, в этих бесконечных странствиях и походах… Палестина, Египет, Польша, Крым… Пыталась писать Тургеневу с живостью и шуткой, зная, что все может тронуть его сердце, лечь в копилку романиста. В одном из уцелевших писем Вревской к нему из Ялты Ливадии, есть такие строки: "На днях давал тут концерт виолончелист Мешков, любопытно было слышать рассказы этого кроткого и смирного человека. Вообразите, он был крепостной Лярских, которые ни за какие деньги не давали ему вольной. Брали сбор с концертов и выдали за него обманом незаконную дочь барина, обещав ей и мужу свободу. Бедная так и умерла с горя. Брат Мешкова — скрипач, также не стерпел и умер в чахотке до манифеста 19 февраля. Все это истинная правда, нисколько не разукрашенная. Несчастный артист сед как лунь и очень нервен, у него осталось 6 человек детей, которых он кормит своим трудом, отказывая себе во всем, но смиреннее и незлобивее человека я никогда не видала. Я уверена, что Вам бы он очень понравился."

Тургенев отвечал неожиданно, яростно, открыто, пылко, чем немного смутил ее.. "С тех пор как я вас встретил, я полюбил вас дружески — и в то же время имел неотступное желание обладать вами; оно было, однако, не настолько необузданно (да уж и не молод я был), чтобы попросить вашей руки, к тому же другие причины препятствовали; а с другой стороны, я знал хорошо, что вы не согласитесь на то, что французы называют мимолетной связью… Вот вам и объяснение моего поведения. Вы хотите уверить меня, что вы не питали «никаких задних мыслей» — увы! я, к сожалению, слишком в том был уверен. Вы пишете, что ваш женский век прошел, когда мой мужской пройдет — и ждать мне весьма недолго — тогда, я не сомневаюсь, мы будем большие друзья, потому что ничего нас тревожить не будет. А теперь мне все еще становится тепло и несколько жутко при мысли: ну что, если бы она меня прижала бы к своему сердцу не по-братски? — и мне хочется спросить, как моя Мария Николаевна в «Вешних водах» — «Санин, вы умеете забывать?» Ну, вот вам и исповедь моя. Кажется, достаточно откровенно».

***
Она и об этом неожиданном для себя признании великого писателя рассказала позже своему нечаянному царственному поклоннику, зная, как интересен ему будет любой штрих из ее жизни. Он и не ревновал, улыбнулся понимающе, сказав только что за жизнь свою не встречал более пленительной Женщины, чем она, Ивана Сергеевича прекрасно понимает.. И к фотографии не ревновал, что послала потом в Спасское, на память Тургеневу, уничтожив почти всю переписку… Черновики, оригиналы… Сохранились лишь обрывки и копии. Она не хотела никого впускать в свою жизнь до конца.
***
Писем Любимого КостИ, кстати, тоже - – не хранила, лишь короткие записки, да какие то сувениры: медальон, кольцо, альбомы, книги.. А потом.. Вместо очередного пылкого свидания, ей назначили встречу в Мраморном дворце.. Холодный прием, ледяная улыбка Великой княгини Александры Иосифовны которая, глядя ей прямо в глаза, сказала, что "желала бы как можно скорейшего окончания приключения, дабы она не могла обременить Государыню Императрицу просьбою удалить баронессу от Двора…" Великий князь молод, пылок, романтичен, она все понимает, но просит не писать больше писем, получив которые , он не спит по ночам… Рискует обратиться к Государю с просьбою о назначении в действующую армию. И это сейчас, когда они в ожидании очередного дитяти, а Государь так пылко влюблен в Катеньку Тютчеву!
О, она все понимает, баронессе явно есть с кого брать пример! Княгиня продолжала холодно улыбаться, указав ей рукою на выход и не принимая ее прощального поклона…

***
Она тогда ничего не сделала. Абсолютно. Просто вступила в Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия и подала прошение на имя императрицы Марии Александровны о разрешении покинуть Двор и выехать к местам сражения в качестве сестры милосердия. Курсы окончила быстро, с жаром душевным. Все ей казалось внятным и ясным. Пока ехали к месту назначения, весело болтали с сестрами, вспоминая прежнюю мирную жизнь: балы, концерты, вечера в опере… А потом.. Потом тон ее писем изменился.. Ведь она ничего не делала. Просто перевязывала раненых. До трех тысяч в сутки…

".. В Фратештах уже увидела я непроходимую грязь, наших сеструшек (как нас называют солдаты) в длинных сапогах, живущих в наскоро сколоченной избе, внутри выбитой соломой и холстом вместо штукатурки. Тут уже лишения, трудности и война настоящая, щи и скверный кусок мяса, редко вымытое белье, и транспорты с ранеными на телегах. Мое сердце екнуло, и вспомнилось мне мое детство и былой Кавказ...»
(Из письма Юлии Вревской И.С. Тургеневу от 27 ноября 1877 года).

Светская Юлия Петровна, придворная дама...

«Я так усовершенствовалась в перевязках, что даже на днях вырезала пулю сама и вчера была ассистентом при двух ампутациях...».
(Из письма Юлии Вревской своей сестре Наталии, 5 декабря 1877 года).

Она ничего не сделала… Просто каждый день мела комнату, топила печи, вела записи в госпитальном журнале, кормила с ложки самых тяжелых, на ходу учила болгарский, перевязывала, меняла компрессы… Даже когда уже начинала чувствовать себя плохо, когда кружилась голова, почти падала, хватаясь за притолоку и вбирая в себя частым пульсом, жаром лба и подбородка чистый, яблонево – холодный воздух , струящийся откуда то с Карпат. Он смешивался с запахом пороха и пота, гноя инечистот, но все равно струя его была живительна и прохладна для ее пылающего лба… «Четыре дня ей было нехорошо, не хотела лечиться... не знала опасности своего положения; но вскоре болезнь сделалась сильна, впала в беспамятство и была все время без памяти до кончины, т.е. до 24 января 1878 года. У нее был сыпной тиф, сильный; очень страдала, умерла от сердца, потому что у нее была болезнь сердца». (Из воспоминаний сестры, Н.П. Вревской). «Она получила тот мученический венец, к которому стремилась ее душа, жадная жертвы. Ее смерть меня глубоко огорчила. Это было прекрасное, неописанно доброе существо. У меня около 10 писем, написанных ею из Болгарии». (Из письма И.С. Тургенева П.В. Анненкову от 11 февраля 1878 года). ____________________________________________

Она ничего не сделала. Жила для себя. И просто умерла в тифозной избе, в местечке Бяла… Гроб до могилы солдаты несли на руках, могилу засыпали розами. До сих пор на этом месте до сей поры – каменная, ухоженная стелла с именем баронессы Юлии Петровны Вревской. Русской розы Болгарии, чье имя боготворимо в этой стране, до сей поры, несмотря на все разногласия и войны… А для нас она – ничего не сделала. Абсолютно. Просто была.. Какой то там... русской баронессой…

Александра Иосифовна, жена Великого князя Константина Николаевича