«Маленький белый горбатый «Запорожец» плыл по, заросшему клевером и мятником, просёлку. Переваливался решётчатыми боками, пыхтел выхлопной трубой. В машине важно восседали: уютных форм тётечка, сухопарый мужчина, за рулём. И шустрый белобрысый отрок, на заднем сидении. Тётка смотрела влево, на течение вод и другой берег. Мальчик пялился в лобовое стекло. Машинка минула ещё один поворот реки и выехала на просторы. «Дядя, дядя! Смотри! Кто там?» — завопил мальчуган и ткнул пальцем в край обзора. Мужичок всмотрелся, сбавил обороты двигателя. И через полминуты «букашка» встала. Из распахнутой двери вылезла корпулентная дама, следом юркнул «белокочанный». Мужчина присоединился последним. Троица замерла в двух шагах от переднего бампера. И утупилась в дали.
На обширном пойменном лугу. Там, где лес отступил и образовалась крошечная долинка. Среди высоких трав расхаживали птицы. Большие, на длинных ногах, серо-белые. Штук шесть, не меньше. Они были довольно далеко, оттого подробности плохо различались. Видны были лишь маленькие головы, венчающие чёрно-белые шеи. И красные кардинальские шапочки, на макушках. Крылья обвисали сероватыми, с тёмными мазками на кончиках, лохмушками. Тулово — каплевидное, крупное. И вся стать — изящная и складная. Барражируя в разнотравье, они смешно поджимали чёрные конечности. И свивали грациозно шеи, в поисках съедобного. Иногда расправляли крылья, будто демонстрируя мощь и красоту.
«Стерхи. Ах, какое великолепие!» — изумилась тётя. И потрепала соломенные вихры племянника. «Нет. Не стерхи», — возразил дядя и поправил очки на переносице, — «стерхи гнездятся исключительно на севере России. Это — серый журавль. Видите его оперение? Оно скорее бежевое. А стерхи бело-чёрные». И тоже поворошил, выгоревшие за лето, волосы отрока. Пара была бездетна. Они нежно любили единственного мелкого родственника. И брали его к себе на дачный отдых, каждое лето. А чтобы времяпровождение было не совсем уж скучным и пустым. Ежегодно предпринимали экскурсионы, на крохотуле-«Запоре», по окрестностям.
Они ещё постояли восторженной группкой. Минут пять, а может поболе. Затем расселись в машину и, осторожненько развернувшись, попылили в обратном направлении. А мальчику запомнилась на всю жизнь эта невероятно искренняя и милая картина. Простотой и непревзойдённой роскошью бытия…
Прошли годы. Мальчик вырос и занялся бизнесом. Сделал много хорошего, полезного, интересного. А после сорока семи захотел вдруг одиночества. Остро и болезненно захотел! И купил кусок земли, и построил дом. С огромной террасой. И окнами — от пола и до потолка. И стоял дом на высоком взгорье, прямо перед спуском к реке — несильной, шумливой. С перекатами и омутами. И жил он там, так часто и долго. Как только дела позволяли и отпускали.
И выходил каждый вечер на пристаньку. Сидел в кресле, курил, потягивал винцо, глядел на суету водяную. С весны по сентябрь в недальних камышах нередко возились длинноногие серые журавушки. Они совсем не боялись соседа. Был он тихим и единственным.
А по осени. Из года в год. Почитай, не реже трижды на неделе. Переделав все свои малые бытовые дела. Рано начавший седеть. А оттого, ставший опять белобрысым, «племяш» надевал куртку потеплее и направлялся к брошенным полям. Сразу за лесом. Там прекрасные птицы гуртовали стаю, для очередного перелёта на зимовье. Молодняк осваивал последние азы — так необходимые для долгого странствия. Бывалые гоняли «первоходок» и дозором, степенно, обходили «аэродром». Будет ли удобен взлёт? Так же, как в прежний раз.
Мужчина сваливал кусок старого сена, с когда-то забытой, местными деревенскими, скирды. Усаживался в гнездовище и приваливал больную спину в мягкую травяную перину. Запахивался поплотнее в синтепоновые полы. И, пожёвывая соломинки, часами наблюдал за птичьими реверансами, низкими пробегами и поднебесными манёврами...
А когда, армейски сбитый и пригнанный, клин вытягивался в сине-стальном небе. И сделав прощальный круг — многие ли из них вернутся сюда весной?! — уходил за горизонты. Он поднимался. И мысленно отдавая честь — мужеству и верности. Ещё какое-то время стоял и скупо плакал. Как плачут лишь много пережившие люди. И вспоминал себя мальчиком. Свои беспечные месяцы в деревне, с тёткой и дядюшкой. И давнее ощущение чуда. Чистое, незамутнённое. Зародившееся тогда, на берегу. В сотне шагов от такой наивной и прекрасной иллюстрации. Мира!»