У моего деда с отцовской стороны было очень темное лицо...
Вообще кожа была темной, будто выдубленной многолетним солнцем. На лице и на руках. Потому что ног его мы никогда не видели. Одной из них не было. Мы видели старый протез, длинную деревянную палку с ботинком внизу и гармошкой сверху. Сейчас дед пользовался таким же, но поновее.
На моей памяти деду присылали президентские медали ко дню Победы, но нога у него так и оставалась деревянной и прямой.
Глаза у деда были скорее светлые, светло-карие с зеленцой, брови густые, нос крупный и немного неровный, губы тонкие, рот длинный и веселый, волосы белые, когда-то он был брюнетом.
Когда-то он был веселым брюнетом из волжских кержаков, из семьи повыбитой продразверстками и дальнейшим поволжским голодом. Его мать до самой смерти перебирала старообрядческую лестовку. Его старшие братья убежали от Советов в Среднюю Азию. Его отец, старший унтер гвардейского Измайловского полка, умер от голода в Саратове. На кладбище в нижневолжской степи до сих пор торчат голубцы с именами старой нашей родни.
В тридцатые дед попал в Москву. Отучился на рабфаке и заболел кино.
Снимался в массовке, учился на режиссерских курсах. Играл в шахматы, Боготворил Эйзейнштейна и Дзигу Вертова. Призвали в армию. Казалось — ненадолго. Началась война.
Дед, старшина бронетанковых в составе, пропал без вести в декабре 42-го на Калининском фронте. Затем пришла похоронка.
Деда мучили до 1944 года. Бывший кулак и волжанин со свободным волгадойче, он был хорошим кандидатом в диверсанты. Он попал в плен с оторванной ступней, в немецком лагере ему отпилили ногу по бедро. На одной ноге он совершил четыре попытки побега. Когда в Латвию пришла Красная Армия и освободила лагерь военнопленных, солдат сказал доходяге с верхних нар — слезай, дед, наши пришли. Деду было 27 лет...
У моего деда были очень светлые веселые глаза, он ходил с тростью.
Зимой он делал этой тростью дырки в сугробах, забавляя нас, детей. Он говорил что это норки для снежных мышек.
Я до сих пор не знаю, почему у деда было такое темное лицо. Ведь он как-никак долго жил в Москве, а это очень далеко от наших сухих татарских степей.