О том, что произошло вчера в Шереметьево, прочла в Telegram-каналах, пока еще Facebook жил своей размеренной майской жизнью.
Конечно, ничего не стала в Facebook писать — 10-15 минут, и новостные агентства повалят с этой нерадостной вестью, разобьют майскую безмятежность. И вообще, вот это, — а я узнал первым! — в соцсетях мне до глубины души противно и в себе, и в других.
Дальше я следила за каналами, выдающими информацию о том, что погибших нет. Хотя можно было подождать несколько минут, и уже начала бы просачиваться информация о том, что жертвы все-таки есть. И родных погибших не бросало бы от жара надежды в холод смерти, если б не публиковалась такая противоречивая информация.
Конечно, как и все, глядя на горящий черными клубами самолет, я видела себя в хвосте салона. Часто летаю, часто летают близкие. Я еще могу в любой момент оказаться в хвосте горящего салона. Или не могу, если…
«Если вы… вы, да вы пассажиры моего потенциального горящего рейса не будете хватать свои чемоданы, ценить свою ручную кладь дороже моей жизни! Если вы этого не сделаете, то со мной этого не произойдет».
Страшно было читать призывы людей с большой аудиторией наказать тех, кто выбрался из самолета. Откуда ж мы знаем, в каком пекле они были и действительно ли они загораживали проход? Почему нельзя было бежать в переднюю часть салона и пинками гнать тех, кто загораживал? Может, некому было уже бежать? Все происходило в секунды. И нас там не было.
Но я знаю, что крики «Наказать!» — это слабость, это нетерпение, это защитная реакция и заведомая непростительная предубежденность.
«И если теперь вы, свиньи, будете еще хамить бортпроводникам, когда один из них отдал жизнь, спасая людей…».
Я никогда не хамлю бортпроводникам. Я всего пару раз в жизни видела, как кто-то из пассажиров хамил бортпроводникам. Может, авторы таких сообщений сами склонны хамить бортпроводникам? Я не знаю. Но понимаю, что и у них стресс — они представляют себя в хвосте горящего самолета. А бортпроводникам, если кто-то хамит, давайте действительно не хамить — они несут ответственность за нашу жизнь в полете.
А дальше, конечно, началась свистопляска, — когда стало известно пока только о гибели тринадцати человек. Трагедия в Шереметьево стала лишь рамкой для черного полотна, куда нашпиговывались свои политические взгляды. Люди использовали трагедию для того, чтобы высказаться.
И даже те, кто называл экипаж героями и требовал его наградить, вот так не прямым текстом высказывались — в пику тем, кто говорил, что все у нас в стране плохо, а вот ведь посмотрите — есть у нас герои. И за всем этим уже не видно было ни сочувствия, ни сострадания. Только стресс, только страх оказаться в горящем хвосте.
Друзья, меня уже давно настигает чувство — трагедии нас всех оживляет, дают стимул поговорить. Мы перестаем отдавать дань трагедии минутами молчания и бессловесной скорбью.
А в центре черного квадрата мы рисуем себя и свое высказывание. Вы не чувствуете запах гари? Кажется, мы летим навстречу своей катастрофе.