Он бежал, не разбирая дороги. Стирая в кровь лапы, цепляясь густой темной шерстью за ветки, норовя упасть в то и дело попадающиеся по дороге ямы, он несся через лес так, словно за ним гналась сама Демонесса, чтобы забрать его никчемную душу в свои Чертоги Вечных Мук.
В некотором роде так оно и было, вот он и несся сломя голову через густой смешанный лес в надежде, что толпа невежественных и жестоких мужиков с вилами все-таки поостережется последовать за ним в это дурное место. И ему уже все равно, какие слухи про лес ходят. В лесу хотя бы нет толпы озлобленных тварей в человеческом обличии, желающих насадить его на вилы и затем сжечь на костре.
Он на миг представил, каково быть сожженным. Сначала до тебя, распластанного по позорному деревянному столбу, привязанного к нему и обмотанного хворостом, поджигают факелом. Дым добирается до лица.
Глаза начинают слезиться, легкие раздирает кашель. А потом маг нараспев читает заклятие, и воздух становится столь же свеж, как был бы где-то в горах. И ты видишь крестьян, с наслаждением наблюдающих за представлением. А потом пламя добирается до шкуры, наполняя «горный» магический воздух вонью паленой псины. Но ты уже не можешь задохнуться! Ведь треклятая магия не позволяет этого. А огонь, пожрав твой мех, наконец, добирается до плоти.
И ты орешь, срывая голос, пока оно слой за слоем пожирает мясо, кровь и жилы, добираясь до костей, до тех пор, пока в твоем горле уже не остается сил, чтобы кричать. Пока крик не превращается в хрип, а затем в слабый писк. И по щекам, до которых жадная стихия добирается предпоследними, не считая вытекающих через глазницы глаз, блестят невысыхающие (спасибо магии) дорожки слез, на которые всем плевать. Нет. Которыми все наслаждаются. Ведь раз отродье Демонессы плачет, значит оно раскаялось, и душа его переродится в человека! Так они себя оправдывают… Так прикрывают обычное желание насладиться чужой мучительной гибелью.
Зверь отогнал видение, пронесшееся перед мысленным взором буквально за одно мгновение. И побежал еще быстрее, потому что отголоски воображаемой, но похожей на предсказание, картины гнали его вперед со скоростью ужаленной десятком ос птицы-бегуньи. И что там ветки, что там земля, комьями вылетающая из-под скользящих по ней лап, что там ужасы мрачного леса, когда над тобой карающим мечом висит перспектива сгореть живьем. Дотла.
Мимо пролетали деревья, кусты, жуткие полянки, под лапы кидались зайцы и белки, а ему все чудились звуки погони, и казалось, будто бы до него долетает запах горящих факелов, которыми преследователи освещали себе дорогу в ночном лесу.
Разум твердил, будто это невозможно: никто не в силах догнать бегущего на пределе своих возможностей оборотня. Только чувство страха не проходило. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь барабанной дробью в ушах, грудь ходила ходуном, а он сам едва дышал, высунув язык от усталости. Наконец, даже его чуткое ухо перестало улавливать отзвуки погони, и оборотень позволил себе остановиться. И осмотреться, наконец.
Первое что он понял: лапы нестерпимо болят. Второе – какая-то двуногая тварь все-таки задела его вилами, потому что из бока сочилось нечто красное. И теперь волку было больно. Более того: если ему не повезет, и кто-нибудь не поможет, то он сначала загнется от кровопотери, а потом эти мерзкие крестьяне, возможно, найдут его труп по кровавым следам и все-таки сожгут.
Хоть и посмертно, но это все равно будет невероятно отвратительно. Волк не хотел гореть. Волк хотел жить. На крайняк, сдохнуть и быть похороненным в земле, включившись в цикл жизни и смерти. Но даже на это шанс был минимальный.
Он понял, что никуда дальше не сдвинется. Да и зачем? Во-первых, он, как оказалось, выбежал на очень красивую поляну. Здесь благоухали неведомые цветы, трава была шелковистой и изумрудно-зеленой, а деревья, серебристо-зеленые, словно увешанные серебряными цепочками, склоняли свои ветви практически к самой земле, обеспечивая приятный тенек.
Волк скосил оранжевый глаз чуть ниже, и обнаружил, что куски этого изумрудного великолепия были залиты темно-алым. И неожиданно просто устало рухнул на нее целиком. Успев заметить только одно: помимо цветов и деревьев здесь была хижина. В глубине леса. «Даже в глубине леса они меня достали!» – была его последняя мысль, прежде чем сознание покинуло оборотня.
***
– Тише, тише, маленький. Я тебе помогу, – вот что он услышал, стоило сознанию начать возвращаться.
Говорил мелодичный женский голос, который он никогда раньше не слышал. И в голосе не было враждебности. Только… нечто незнакомое. Ласка? Тепло? Он недоверчиво дернул ухом и приоткрыл один глаз.
– Ну вот видишь, – наставительно произнесла женщина, оказавшася пропахшей травами темноволосой знахаркой. – Ты уже открываешь глаза. А ведь три дня провалялся. Чтоб этим крестьянам пусто было! И всем служителям Ардаахана вместе взятым! Ишь, придумали, оборотней нечистыми объявлять! Оборотней! Детей самой магии природы, являющихся в этот мир! Глупцы невежественные!
Пока она говорила, крылья ее чуть приплюснутого носа картошкой вздрагивали от негодования, но в голосе не было злобы или враждебности. И она знала, знала кто он! И не хотела сжечь. Такое возможно? Зверь недоверчиво тронул ее когтистой лапой, и тут же взвыл от боли. Нет, она ничего ему не сделала. Просто он потревожил повязку на боку, и приятный холод какой-то мази, что явно наложила знахарка, сменился огнем. Женщина покачала головой, и ничего не сказав бросилась поправлять повязку, и бормотать над раной что-то малопонятное. Оборотень улыбнулся, показав клыки, и снова потерял сознание.
Так лесная знахарка ухаживала за своим нежданным гостем две недели. Пока волк, наконец, не встал с той кучи мягких и теплых шкур, которая заменяла ему постель. Начал проходиться по обиталищу своей колдуньи. Нюхать все. А она, увидев вставшего оборотня, сначала обрадовалась, а потом принялась ругаться, и уложила его обратно. И мяса принесла.
Сочный, вкусный кусок. С кровью. Последний раз он ел такой на Праздник Солнцестояния. Когда люди еще думали, что он один из них. Когда ему исполнялось пятнадцать. Когда собственный отец еще не выгнал из дому, и не пригрозил поднять его на вилы, если он не уберется, пока все в деревне не выяснили, кто он таков. Пока не поняли, что он прижил мальчишку от волчицы! По морде начали катиться крупные слезы. Волк с тех пор не любил становиться человеком. Волк с тех пор предпочитал быть волком.
Ведунья погладила его по загривку маленькими пальчиками, увидев это.
– Ты чего плачешь, глупенький волчонок? Все хорошо будет. Ты со мной. Я не обижаю дары природы. Особенно разумные ее дары. Вы – величайшее благо. К тому же ты милый, мягкий, и пушистый.
Если бы оборотень мог, он бы рассмеялся от этого заявления. Но он не мог, и потому только коротко гавкнул. Трижды. Знахарка почесала его подбородок. Он пожалел, что никогда не умел превращаться в гепарда. Но плакать больше не хотелось.
Так и жил он с лесной ведьмой. Жил, не зная ее имени, и не имея возможности назвать свое. Охотился для нее. Приносил мясо. Грел ее по ночам, как огромный пушистый живой плед. И страшно удивлялся, откуда такая хорошая, и среди людей.
Но превратиться он все равно не мог. Или не хотел? Волки – благородные животные. А не шакалы с вилами. Словно в подтверждение этой мысли где-то вдалеке завыл другой волк. Он откликнулся, и отправился на охоту.
Только вот… когда он вернулся, знахарки не было. И даже запаха не было! Домик был. Поляна была. Ее вещи тоже были. И его скопище шкур, на которых волк спал. Но ее не было. Совсем. Он попробовал повыть – она не откликнулась.
Он сунул нос в очаг, чуть не обжегшись, – ее не было. Он оббежал всю небольшую хижину. Никакой знахарки. Словно она ему приснилась! Но кто тогда его вылечил? Кому он носил мясо? Кто пел ему колыбельные перед сном? И почему он точно уверен: если бы он стал человеком, и позвал ее, она бы вернулась?
Он вдруг понял, что не хотел оборачиваться. Мог. Все это время мог. Просто не хотел. А ей ведь, наверное, не хватало людей? Не хватало же? Волк – это неплохо, но человек… с человеком хоть поговорить можно. Не только почесать за ухом или бросить ему палку, чтобы принес обратно. И волк встал посреди хижины. Замер, словно статуя. И отчаянно пожелал снова стать Саймоном. Да, это так его звали! Парнишка пятнадцати лет, которого выгнал из дому отец без гроша в кармане. Саймон.
Его скрутило от боли. Шерсть начала словно втягиваться в тело. Лапы превращаться в руки и ноги. Хвост стал копчиком. Да и строение… все становилось иным. И спустя непродолжительное время посреди бедной, увешанной разными травами хижины, оказался обнаженный худощавый подросток. И закричал, насколько мог громко, голосом, который давно не использовал:
– Спасительница! Лесная колдунья! Не бросай меня!
И в тот же миг за его спиной появилась она. Только не женщина. Волчица. Большая, серебристо-черная, с зелеными пятнами по всей шубе. Она вся словно источала заботу и любовь, а Саймон неожиданно понял, глядя в ее сапфировые глаза: не бросит. Ни за что не бросит. Разве кто-то бросает своих обретенных детей?
От автора:
Если хотите продолжение истории — ставьте лайки, подписывайтесь и пишите об этом в комментариях. Возможно, я напишу что-нибудь специально для вас!