О событиях Великой Отечественной войны оставили мемуары полководцы, а историки изучили доступные документы. Но по-прежнему большой пласт письменных источников остается в стороне. Речь о дневниках обычных граждан. Благодаря архиву оцифрованных воспоминаний россиян «Прожито» мы можем узнать, что думали о тех событиях как высокопоставленные начальники, так и простые советские люди. Сталинград – что о нем знали до войны и что говорили в разгар боев?
Каждый третий без кровати
В июне 1926 года журналистка Мариэтта Шагинян прибыла в Сталинград на пароходе, будучи командированной от «Рабочей газеты». В то время город чаще по привычке называли его исконным именем: Царицын.
«От пристани через пыльный и ровный город носильщик в 15 минут донес вещи до вокзала, где я их сдала на хранение, а сама, налегке, отправилась на трамвае за город, на завод «Красный Октябрь» (металлургический, бывший французский). Завод «Красный Октябрь» уже старый, оборудование плохое, хорошие техники сюда на работу не идут. Меня впустили с опаской. Я видела много дряни, наслушалась анекдотов о бесхозности», - отметила Шагинян, которая прямо на вокзале написала две статьи в газету.
Почти в то же время здесь побывал театральный режиссер Владимир Шокорев, вот как ему запомнилась местность:
«Как только поезд отошел от Сталинграда по направлению к ст. Тихорецкой, так потянулись по обе стороны полотна степи. Выжженные солнцем, местами совсем желтые, а местами покрытые высокой волнистой травой. На них изредка как чернильные пятна, чернеют стада длиннорогих коз и курдючных баранов. По пыльным дорогам тянутся телеги, запряженные парой волов. Встречаются и верблюды. Ветер поднимает по дорогам пыль, и она крутится высокими столбами».
Историк Иван Шитц в 1930 году раздраженно описывает состояние экономики. Например, на Сталинградском тракторном заводе только сборка машин отечественная. А комплектующие-то – из Америки.
«Толпа серая, обозленная, грязная, живут люди свински. В городе нового социалистического строительства, в бывшем Царицыне, где развернут (впрочем, уже обанкротившийся в производстве) «Сталинградский Тракторстрой», люди (в большинстве светоч-пролетариат) живут в неимоверной обстановке, и, главное, они не желают ее изменения, говорят, что им хорошо и так (по данным обследования Наркомздрава у 28 процентов жителей нет кроватей)».
Консервированные гранаты
Подробнейшие (но впоследствии тщательно выверенные и литературно обработанные) дневники оставил первый секретарь обкома и горкома партии Алексей Чуянов. В переводе на современные реалии – губернатор и мэр в одном лице. В первый день войны он достал из сейфа толстый пакет под пятью сургучными печатями и с надписью: «Вскрыть при объявлении войны». Увы, там был лишь устаревший мобилизационный план и подробная инструкция, как проводить агитацию на призывных пунктах.
В самом начале войны Поволжье глубокий тыл. Вот что пишет Чуянов в июле:
«Волнующие сцены происходят на вокзале. К прибытию санитарного поезда туда собираются тысячи горожан. Как самого близкого и родного человека, встречают каждого. Тяжелораненых буквально на руках переносят в машины. Если не хватает постельного белья, его приносят из дому. Так же тепло и сердечно встречают сталинградцы и жителей временно захваченных гитлеровцами областей. Эвакуированных много. Только за 20 дней июля через городской эвакопункт проследовало 120 эшелонов с эвакуированным населением из западных областей».
Переводчик Леонид Тимофеев тремя месяцами позднее обрисовал совсем иную картину: «В Сталинграде уже миллион беженцев на 500 тысяч жителей. Там большое недовольство и сильный антисемитизм».
К осени цены в области выросли от 30 до 100 процентов, особенно подорожали мясо и мука. Благодаря записям военнослужащих, мы знаем, что литр молока стоил семь рублей, килограмм картошки – шесть.
Лейтенант Николай Иванов делится на страницах дневника: «Город и люди мне не понравились. Люди там вообще по обхождению добродушны. Но по внешности все какие-то грязные. В Сталинграде с хлебом наружи ходить нельзя. Выпрашивают».
Интересны замечания блокадника Павла Мульханова, у которого семья осталась на Волге. В первую военную зиму он пишет: «Наверное, хорошо в Сталинграде, там работал бы спокойно. Чувствую слабость в ногах». В следующем месяце: «Вспоминаю, как мои в Сталинграде. Вот теперь хотел бы уехать отсюда. Как ни плохо, но там будет спокойнее».
Первый самолет в окрестностях города сбили еще 31 декабря 41-го. Потом налеты стали чаще. Фашисты еще не бомбили, а сбрасывали на высоковольтные линии электропередач куски рельсов, чтобы оборвать провода и обесточить заводы.
«В поселке завода «Баррикады» Перепелицын Петя (13 лет) и его товарищ Перегудов в одном из танков нашли 7 гранат с запалами и принесли их домой. К счастью, гранаты были своевременно обнаружены и изъяты. А ученик Москалев (14 лет) нашел в танке взрыватель мины и дома бросил в печь, в результате сам погиб. Недопустимая беспечность!» - фиксирует на бумаге Чуянов.
Вся жизнь перестроилась на военные нужды: трамвайные предприятия выпускали 45-миллиметровые снаряды, на «Красном Октябре» ковали подковы для артиллерии, на консервном заводе освоили производство противогазов, реактивных снарядов и противотанковых гранат.
Оскорбленные, но не униженные
Великая битва на Волге началась. С неба падали не только бомбы, но и агитационные полиграфические материалы. Старший военный фельдшер танковой бригады Леонид Фиалковский припоминает, как сослуживцы поднимали немецкие бумажки: «Каждая листовка, кроме текста, имела еще и пропуск на переход к противнику. Некоторые рвали не читая, другие, будто шутя, складывали их, клали в карман гимнастерки, за отвороты пилотки. Но, видно, какая-то затаенная надежда, далеко спрятанная в подсознании, еще не осмысленная, заставляла прятать листовки. А вдруг попадет в плен раненый или даже здоровый? Чтобы враг не добил, покажет пропуск. Шанс на сохранение жизни, возможно, очень сомнительный шанс. Но все же…»
9 августа 42 года в доме Чуяновых зазвонил телефон. Аноним от лица германского командования предупредил, что город окружен, а завтра всех большевиков повесят. Вскоре Алексей Семенович отправит семью в безопасное место, а сам останется в Сталинграде.
«В центре города на улице Пушкина находился родильный дом. Во время массированного налета вражеской авиации там еще было много рожениц. Из пылающего дома они выносили новорожденных, матери которых погибли. К каждому прикрепляли нянечку и отправляли к Волге. Но удастся ли их спасти? Несчастные дети Сталинграда, крещенные огнем», - выводит рука Чуянова в конце одного из августовских дней.
Сохранилась даже запись обычной горожанки. «Сегодня воскресенье, вот уже целая неделя с того момента, как сидим в окопе, с 23 августа бомбежка, от Сталинграда одни обгорелые камни да жертвы ни в чем не повинных людей», - фактически без эмоций констатирует Анна Арацкая.
В самом конце лета в уже пылающий город приехал писатель и журналист Василий Гроссман. Он оставил очень пронзительные строки:
«Переправа в Сталинград. На старте для храбрости Высокоостровский, Коротеев, Коломейцев и я выпили в совхозе на левобережье непомерное количество яблочного вина. Больше всех усердствовал Высокоостровский. В подворотне на груде вещей жители сгоревшего дома едят щи. Валяется книжка «Униженные и оскорбленные». Капустинский сказал этим людям: «Вы тоже униженные и оскорбленные». Девушка: «Мы оскорбленные, но не униженные».
А тем временем в далекой Франции русский классик Иван Бунин следит за событиями на родине:
«14 октября. Дела немецкие неважны. 76-ой день берут Царицын.
23 октября. Пятница. Страшный день: мне 72! Нынче радио о Царицыне: «все атаки большевиков отбиты». Скоро 3 месяца как берут его!
27 октября. Вторник. Третий день дождь, иногда ливень и грозы. В доме уже порядочно холодно. Большие бои в Африке. Царицын все еще держится.
1 февраля. Царицын почти полностью свободен. Погибло в нем будто бы тысяч 300. Но в Берлине речи — 10-летие власти Хитлера.
2 февраля. Вторник. Сдались последние. Царицын свободен вполне».
«Валяются в снегу от радости»
Наконец-то победа! 2 февраля 1943 года Леонид Фиалковский написал: «День проходил, как праздник. Еще перед обедом выпили свои сто граммов. Желающим попало больше — получали на весь личный состав, числящийся по штату. Была крайняя необходимость в братском общении, беседе. И не в спирте дело. Никто не пьянел. Мы были пьяные от счастья победы, от сознания того, что остались живы. Прошли такой трудный путь к сегодняшнему дню, столько повидали и пережили. И всему этому наступил конец!»
3 февраля. Дневник Чуянова: «После битвы я объехал весь город. Передо мной предстала страшная картина гигантских разрушений. Город-боец, город-герой был весь в развалинах. Кое-где еще пылали пожарища. Из подвалов и завалов домов несло трупным запахом. Заводы разрушены, цехи представляют груды искореженного металла, бетона и штукатурки. Мертвыми гигантами замерли «Красный Октябрь», «Баррикады», тракторный».
Писатель Всеволод Иванов оставил любопытную зарисовку, относящуюся к тому же дню. Что-то напоминает современные либеральные круги:
«Вечером сидели с К. Фединым, — за графинчиком. Победа под Сталинградом даже и его прошибла, хотя он ее и пытается умалить тем, что, мол, это в сущности не фельдмаршал, а фашистский ставленник, что, мол, дали ему звание за героизм, а то, что они сдались, — на европейский вкус, — не имеет значения: они защищали захваченный ими Сталинград!.. До чего же русский человек, пожив немного в Европе и научившись говорить по-немецки, способен унижаться, — впрочем, сам не замечая этого, — дабы казаться европейцем. А ведь Федин и талантливый, и умный».
А ленинградская учительница Ксения Ползикова-Рубец отмечает огромный спрос в библиотеке на роман Алексея Толстого «Хлеб». В этом произведении речь о тех же местах, о Царицыне: «Ведь это вторая победа Красной Армии под Сталинградом!»
4 февраля помощник начальника оперативной части штаба 124-й отдельной Краснознаменной стрелковой бригады Степан Чупров наблюдал за остатками немецкой армии:
«Смотрю и думаю: вот они, пленные, те самые отборные солдаты, посланные Гитлером захватывать русские земли, которые еще вчера так уверенно сражались за интересы гитлеровской Германии. Они рвались к Волге. Вот и дорвались до плена. Так получилось по-нашему: Сталинград наш и немцы тоже наши, со всем их вооружением и техникой. Я стоял и смотрел с презрением и отвращением на происходящее. На редкость промелькнет физиономия румына. Большинство в колонне немцы. На обочинах дороги валяются обнаженные до нижнего белья тела замерших трупов. Кто их будет хоронить? Конечно же, не мы».
Уже весь мир знал о великом успехе наших бойцов, но до отдельных частей новости доходили несколько дней. Офицер Александр Резяпкин, например, услышал о волжском триумфе лишь через три дня: «Вчера получили информацию о небывалом разгроме немецких войск под Сталинградом. В частях — ликование. Солдаты обнимаются, целуются, валяются в снегу от радости».