«Последний лист», наряду с «Дарами волхвов», мой любимый рассказ О. Генри. Он грустный, но светлый. Такой же получилась одноименная экранизация Екатерины Уваровой. Точнее киносочинение «по мотивам». Это ее дипломная работа. И огрехи, конечно, есть. Все лучшее в фильме – от О. Генри. Но хотя бы за отличный литературный вкус автора похвалить стоит.
Кино все-таки более конкретный вид искусства, чем литература. Нам меньше остается пространства для додумывания. Мы и видим, и слышим героев. И вот больная девушка созерцает клен за окном. И очередью выпаливает: «12, 11, 10…» И так до пяти. Как будто не ветер ощипывает крону, а кто-то залез на ветку и последовательно оборвал листочки.
В рассказе все было правдоподобнее: «Двенадцать, — произнесла она, и немного погодя: — одиннадцать, — а потом: — «десять» и «девять», а потом: — «восемь» и «семь» — почти одновременно». То есть листья падают через паузы, сдернутые порывами ветра.
Ну и самое главное – больная вообще со своего ложа не может увидеть дерево, которое находится ниже уровня окна. Это хорошо заметно, когда она подходит к проему: глаза смотрят вниз. Это мелочи, но в режиссуре их нужно учитывать.
В остальном авторы довольно точно следуют тексту американского прозаика. Действие перенесено в современную Россию исключительно для удобства. Есть попутные сюжетные штрихи: больная девушка приехала из Абхазии, а художник, нарисовавший и закрепивший на дереве тот самый последний лист, хочет уехать к дочери в Германию. Но ведь сначала он должен написать свой шедевр.
В этом смысле короткометражка перекликается с фильмом Анны Матисон «После тебя», где танцовщик также жертвует собой ради создания шедевра. Но все-таки старик из «Последнего листа» свой никем не признанный шедевр сотворяет ради спасения чужой жизни. Пожалуй, это более высокий акт творчества.
А вообще существует ли шедевр вне признания? У произведения есть объективно присущие ему особенности: линии, краски, сюжет, подтекст и так далее. Но настоящий шедевр не повторяет уже сказанного, а предлагает что-то новое. А всегда ли готовы к этому окружающие? Вот появись такая вполне традиционная картина, как «Неизвестная» Крамского на несколько столетий ранее. Скажем, еще до Джотто, который вместо золотого фона стал использовать голубой – за спиной у персонажей появилось не условное сияние благодати, а конкретное небо. Разумеется, по уровню мастерства полотно Крамского было бы выше средневековых фресок. Но это было бы недопустимое новаторство. Пожалуй, не сожгли бы, но в приличный дом автора не пустили бы.