В тот день, когда я лишилась первого зуба – приобрела бюст. Просто купила в магазине с забавным названием «Красный карандаш». Там есть кисти, краски, альбомы, мольберты, ручки, блокноты, грифельные доски, подрамники и холсты. На нижней полке сгрудились гипсовые бюсты, стояли тесно. Сверху виднелись только шапки, лысины, бороды и кепки. Я присела и стала их узнавать. Толстой, Чехов, Ленин, Гоголь, Мусоргский, снова Ленин, незнакомый кто-то, опять не узнаю. Я перебралась во второй ряд: Жуков, Зайцев, Блок, Маяковский, снова Ленин. Я тихонько сортировала хрупкие фигурки. В третьем ряду не увидела, но нащупала знакомую шляпу с острыми полями (bicorne), называемую треуголкой. Император! Я вытащила на свет маленький, запылившийся бюстик. Bonjour, господин Буанапарте! Он смотрел хмуро, чуть наклонив голову и опустив брови. Я тоже смотрела, сидя на корточках. Мимо пробежал мальчишка с коробкой фломастеров. Мы с ним оказались одного роста, он притормозил и сильно картавя сказал: «Здравствуйте, расскажите, кого вы держите?» - «Это Наполеон, французский император» - «Какой крохотный (ему нравилось грассировать «р»)». – «Крохотный, но грозный – я тоже умею картавить. Ни один логопед не справился с этим дефектом – пришлось идти преподавать французский. Что мне ещё оставалось делать?» Мальчишка замялся, «Тётя, а вас не дразнят?» - «Уже нет, это теперь моя работа.». «Вы картавите за деньги! А где этому учат?» - «На факультете иностранных языков. Я преподаю – французский. Мальчишка рассмеялся: «А я учу – французский». Поговорим? – предложила я. Поговорим, согласился он.
И мы поговорили, на французском. Император остался доволен, он давно не слышал родной речи. Вскоре подошла бабушка мальчика – мы оказались коллегами. Беседа, на радость господину Буанапарте, продолжилась на троих. Потом мы вышли из «Красного карандаша», на кассе меня предупредили, что гипс – материал хрупкий, завернули императора в несколько слоёв бумаги и бережно вручили в сумочке. Мы шагали по набережной и говорили обо всём, потом попрощались. Мальчишка, (его звали Роберт) долго мне махал и кричал раскатисто: «Берегите императора, он такой хрупкий!»
Когда я приехала домой (три пересадки на метро и электричка), то увидела, что у Бонапарта отвалились острые уголки знаменитой треуголки. Я их подклеила и поставила француза на полку, где он до сих пор стоит, и привычно хмурится.