...Вечером Матвей развел свой небольшой костерок в стороне от общего. Он устал, не хотелось говорить, хотелось побыть в одиночестве. Но не удалось. Котелок с чаем уже закипал, рыжие языки пламени жадно облизывали его черные закопчённые бока, сушняк потрескивал, выбрасывая в ночь снопы искр. Хорошо. Над головой раскинулось звездное небо, ночной воздух был холодным, и тепло от костра приятно грело лицо.
Матвей сидел, не думая ни о чем, когда услышал легкие шаги. Поднял голову и увидел Анютку – она стояла у костра, смешно щурясь на огонь, и тень от ее длинных пушистых ресниц резко выделялась на белой коже. Почему-то Матвей сразу это заметил. Анютка переступила с ноги на ногу, спросила нерешительно:
- Я тебе не помешала, Матвейка? Ты ушел от всех…
Она не закончила, но Матвей и так все прекрасно понял. Сказал устало:
- Садись конечно, Анют. Чаю попьем. Хочешь чаю?
Анютка улыбнулась радостно, легко, как птица, порхнула на бревнышко рядом с Матвеем. Матвей забросил в бурящую воду добрую жменю иван-чая и сухого смородинового листа, и снял котелок с огня, поставил рядом, накрыл берестяной крышкой. Потом повернулся к Анютке и посмотрел на нее внимательно. Она тоже смотрела на него своими большущими глазами, смотрела выжидательно и как-то беспомощно. Потом смутилась, отвернулась, уставилась в огонь. Матвей же не отрываясь смотрел на нее. Тонкая прядь выбилась из-под косынки, упала на глаза, и она убирала ее под косынку, но непослушная прядка снова выбивалась…
Какая же она все-таки красивая. Он мысленно представил себе Любаву и сравнил обеих. Анютка нежная и тонкая, как голубка. Веселая, смешливая и озорная. Любава – гордая, красивая, гибкая как кошка. Такая же веселая, но еще и бесстрашная. Как их можно сравнивать? Да никак не можно. Они слишком разные. И слишком хорошие. Матвей вздохнул глубоко, потянулся за котелком, когда Анютка спросила вдруг:
- Матвейка, можно вопрос тебе задать? – и покраснела жарко, быстро. Глаза испуганные, но смотрит не мигая, не отводя глаз.
Матвей взял котелок, снял крышку – над полянкой поплыл яркий чайный дух. Наклонил над кружкой – кружка была одна, на гостей он не рассчитывал. Наполнил кружку, протянул ее Анютке:
- Можно конечно, Анют.
Она зажмурилась и выпалила на одном дыхании, не обратив внимания на протянутую в ее сторону руку с парящей кружкой:
- Ты очень изменился, Матвейка. Как появилась Любава, так ты другой стал. Какой-то холодный.
Потом открыла глаза, уставилась в глаза Матвею:
- Скажи честно – люба она тебе?
И застыла в отчаянном ожидании. Матвей растерялся. Не ждал он такого прямого вопроса, хотя еще утром сам хотел с Анюткой поговорить начистоту. Она опередила.
- Ты чай пей, остынет, - сказал, поставил кружку и отвернулся, глядя в огонь.
Молчали. Анютка взяла в руки кружку, смешно обхватив ее ладошками и сдувая горячий пар. Матвей смотрел в огонь и думал, что ему ответить Анютке? Он и сам не знал, люба ли ему Любава, или нет? А Анютка? А если она и про себя так же прямо спросит? Как быть? Что сказать? Он видел, что и Анютка, и Любава к нему тянутся. А он?
Матвей разозлился на себя за эту нерешительность, повернулся к Анютке:
- Не знаю. Не до того мне.
Сказал и понял, что обманывает Анютку, прикрывается делами. А она расстроенно отставила кружку в сторону, поднялась легко, шагнула в темноту. Повернулась, стоя на самой границе света:
- Пойду я, Матвейка. Поздно уже.
И ушла в темноту. А Матвей остался сидеть. Он явно слышал обиду в ее голосе, но ничего не мог с собой поделать.
Допив чай, он пошел спать. Лежал на лавке и думал о том, как много смуты внесла в их жизнь эта революция. Как страшно было их деревне, что они все снялись с места и ушли в тайгу. И как теперь им жить дальше? Чего ждать? Чем все закончится?
Уже засыпая, он подумал: «Ничего хорошего нет в этих революциях. Страх один»….